И вот – свобода: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Литовец стонал от боли. Она вытерла ему разбитые губы, смочила водой затылок, лоб и веки. У нее в голове все смешалось. Время двигалось скачкообразно, разлеталось осколками.

– Спасибо, – прошептал раненый.

Вдвоем с Рафаэлем они подняли его и, поддерживая с двух сторон, отвели в медицинский кабинет.

Я принадлежу к аполитичному поколению. Ни за кого не ратую. Никогда ни за что не выступала. Единственный раз, когда я вышла на улицу, причем не для того, чтобы что-то демонстрировать, а для того, чтобы почувствовать себя менее одинокой.

Это было в воскресенье 11 января 2015 года, после нападения на редакцию «Шарли Эбдо» и захвата заложников в гипермаркете «Гипер Кашер». Тем не менее я слежу за политическими событиями, у меня есть свои соображения на этот счет.

В шестидесятые и семидесятые годы политика была повсюду, она выстраивала жизнь, будни, от нее зависел даже стиль обстановки дома или квартиры.

Эвелин давала частные уроки сыну бывшего премьер-министра, принадлежащего к правому крылу, в комнате, увешанной портретами Фиделя Кастро и Че Гевары.

И это не помешало ей годы спустя поздравить бывшего мужа, который в свое время возглавлял Союз коммунистической молодежи, когда он получил пост министра иностранных дел при Николя Саркози. «Он уже приготовился к тому, что я буду его осуждать, скажу что-нибудь неприятное… И когда он увидел, что я аплодирую, долго не мог прийти в себя». Ну а что делать, все проходит.

Свобода плохо приспосабливается к разным системам. После избиения Тома, который стал одним из ее лучших друзей, Люси стала с осторожностью относиться к коммунизму. Лиловый шрам под носом юного литовца вечно напоминал ей о безумии фанатиков, словно зло оставило свой оттиск на коже. Она, которая была твердо уверена, что революция должна совершаться, а вернее, не может не совершаться иначе, чем с помощью насилия, как утверждал Фанон, усомнилась в этом постулате. Драка была подлой, неравной. Насилие, так ли? Коммунизм, так ли? Как может Советский Союз говорить от имени народа, от имени угнетенных и при этом угнетать, как всякая империя, соседние страны, лишая их любого права на суверенитет? Тома не жалел самых грубых, самых обличительных слов для описания сталинской политики, которую продолжал вести Хрущев. Империализм может называться как угодно и выступать под каким угодно флагом, но колониализм – его отличительный признак. Свобода! Нет ничего более ценного, чем независимость. Люси, Тома и Рафаэль, который после постыдной сцены стал еще более активным сторонником борьбы с колониализмом, прочесывали блошиные рынки в поисках курток хаки, революционных фуражек, всяких пустяков для освободителей Алжира. Они организовывали вечеринки, посвященные «праву наций на самоопределение», на которых распевали песни Жана Ферра, Лео Ферре и Марселя Мулуджи. «Лить кровь придет момент – пролейте лучше вашу, ведь вы всегда на страже, дражайший президент!» Каждый раз виановский «Дезертир» срывал бурные аплодисменты. От песни исходил сладостный аромат запрещенки: по требованиям цензуры выпуск диска был прекращен в 1955 году. К счастью, в Швейцарии его можно купить, уверял Рафаэль. Люси и Тома переглянулись. Им хватило одной улыбки, чтоб понять друг друга.

Ницца – Женева, семь часов езды.

– Ты захватил сэндвичи?

Тома обогнал идущую впереди машину, кивнул:

– Да, взял все необходимое.

С ним Люси поняла прелесть дружбы с парнями, этой любви без секса, духовной близости. Это было ново для нее, коллекционирующей спутников на один вечер, – спокойное наслаждение обществом друг друга, радостный и прозрачный поток.

Золотисто-охристые побережья Прованса сменились более мрачными, гористыми пейзажами. Дорога кружила серпантином, выписывала мертвые петли. К двум часам дня «Рено СV-4» остановился на пограничном пункте Бардоннекс.

Таможенники в униформе заглянули в окошко. Люси и Тома объяснили, что едут на уик-энд, прогуляться по Женеве и посмотреть на озеро. У них спросили документы. Тома показался им подозрительным. Хоть у него и было французское гражданство, у него на лбу было написано, что он беженец из Советского Союза, а швейцарцы этого ох как не любили. После часа споров, телефонных звонков и недовольных перешептываний таможенник все-таки пропустил их – не без сожаления.

Женева представляла собой буржуазный амфитеатр, построенный вокруг озера. Невидимый кит выбрасывал свой фонтан на высоту сто пятьдесят метров. Это было ни красиво, ни уродливо. Над озером серое небо становилось белым, почти прозрачным. Люси и Тома надели перчатки и шапки и начали поход по музыкальным магазинам города. Им показали три места. В одном они нашли двадцать дисков Виана с песней «Дезертир»; владельцем был бретонец-экспат, который старался держаться в курсе событий. Во втором не было ни одной пластинки мятежных духом авторов, видимо, такова была позиция владельца. Третий, в котором вялый подросток точил карандаши, не обращая никакого внимания на покупателей, они смогли купить семь дисков. Добыча была упакована в пакет, который припрятали на дно сумки, и они решили заехать в швейцарские леса. Нашли уютную полянку подальше от дороги. Тома достал сэндвичи: «Тунец и майонез». Усталые путешественники вгрызлись в подсохший хлеб, в тишине было слышно только, как они жуют. Спускалась ночь, похолодало.

– Если тебе интересно мое мнение, мы сейчас здесь заледенеем.

– Если тебе интересно мое мнение, мы уже здесь заледенели.

Они улыбнулись друг другу. Тома достал два старых колючих пледа, один протянул Люси, которая свернулась комочком на заднем сиденье. Он опустил кресло до максимума и перед сном провел рукой по шраму над губой, словно желая удостовериться, что он на месте. Женевские звезды светили в окна, но им не удалось никого разбудить.

«Если ты тоже против бойни в Алжире, держи!» Они тайком распространяли пластинки в коридорах университета, точно выбирая мишени: это были первокурсники или оппоненты, придерживающиеся крайне правых взглядов. Виан, Мулуджи – чудо, что за люди. Люси подарила диск матери, которая давала его прослушивать каждому своему новому любовнику. «Освобождение Алжира! Свободу народам! Держи, послушай». Им казалось, что они рискуют головой, они чувствовали себя немного партизанами, участниками Сопротивления. «Выучи наизусть манифест, который мы будем зачитывать в субботу». Университет гудел. Надежда – дело серьезное.

И песня крутилась вновь и вновь на их вечеринках заблудших поэтов.

– Четвертый этаж, направо. Это здесь. – Мона и ее дочь стояли у подъезда безликого дома в отдаленном районе города. Они поднялись. Коротко постучали два раза.

Они сняли пальто и прошли в прокуренный салон. Посреди комнаты Люси заметила диван, покрытый белой простыней. Напротив стоял ряд стульев, штук десять. В комнате было уже полно женщин всех возрастов, которые оживленно переговаривались между собой. Их встретила светловолосая женщина лет сорока, она поцеловала мать и повернулась к Люси.

– Рада с тобой познакомиться, Мона мне много про тебя рассказывала. Скоро начнем. Хотите что-нибудь попить? – Дама глотала согласные, черта, характерная для жителей Ниццы. У нее были массивная челюсть и круглые глаза.

– Мам, ты объяснишь мне, что мы здесь делаем?

– Подожди. Сейчас увидишь.

Блондинка предложила им два стакана сока, потом подошла к дивану.

– Друзья мои! – возгласила она. – Бишетт будет здесь с минуты на минуту. Но посмотрите, у нас есть все, что надо! – Она показала всем странную чашечку желтовато-бежевого цвета, по форме напомнившую Люси один из видов макаронов, которые придумали в Италии: они назывались «ушки». Перед блондинкой стояли еще корзинка для мусора и коробка с хирургическими перчатками.

В дверь постучали. В комнату вошла женщина с очень своеобразной, даже вызывающей внешностью: рыжие волосы, ярко накрашенные губы, на ногах лаковые туфельки на высоченной шпильке. Мона и другие женщины начали аплодировать. Бишетт изобразила подобие реверанса, сняла мини-жилетик, рассмеялась: