И вот – свобода: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Очень любезно с вашей стороны, спасибо, – сказала Мона.

Директор страхового общества «Дю Солей» был пятидесятилетний мужчина с изрядным брюшком и редеющей шевелюрой.

– Заходите, пожалуйста.

Мону впечатлила солидная обстановка кабинета. Она присела на диванчик из искусственной кожи, стараясь прямо держать спину и следить за дикцией. Основная задача здесь состояла в работе с почтой. Печатать письма, раскладывать по конвертам, наклеивать марки.

– Мне это идеально подходит.

– Хорошо. Я вас беру. Месяц стажировка, и если все пойдет хорошо – то хоть на всю жизнь! – Он хихикнул и добавил, вновь став серьезным: – До завтра. Начало рабочего дня в восемь часов.

Она пожала ему руку. Собеседование не продлилось и четверти часа. Она вышла. Девушка на стойке с профилем хорька попрощалась с ней едва слышно, сквозь зубы.

На следующий день она проснулась на заре, надела строгий черный костюм, под него – оранжевую блузку. Пьера завезла по дороге в летний лагерь, а сама поехала на Кронштадтскую улицу, на первую работу – с энтузиазмом школьницы, идущей первый раз в первый класс. Она поприветствовала девушку за стойкой (за прошедшее время та не стала приветливей) и направилась в свой кабинет, который соседствовал с кабинетом патрона. На столе стояли телефон и пишущая машинка, стопочкой лежали блокноты, в стаканчике стояли ручки. Прямо перед ней лежали пачки бумаги и конверты. Кляссер с марками. За дверью послышался шум. Она резко раскрылась.

– Здравствуйте, Мона. Ну так вот, введу вас в курс дела. Каждое утро я пью кофе в своем кабинете. Лунго, с одним кусочком сахара. Кофе-машина там, – он показал на шкаф, в котором она действительно увидела кофеварку. – Вы имеете право сварить кофе и себе. Пока вы будете делать кофе, я принесу почту.

Растерявшись от такого потока новой информации, Мона включила кофеварку, поставила фильтр, отмерила порцию кофе, нажала на кнопку. Сделала все те вещи, которые запрещала делать своей дочери.

– Вот. Нужно сложить эти письма, положить в конверты, надписать конверты и наклеить марки. Барбара даст вам адреса.

Мона посмотрела на корреспонденцию, с которой ей надо было разобраться. Стопка была не меньше тридцати сантиметров. Она налила кофе в чашку, поставила на бюро патрона, заметила, что забыла сахар, быстро принесла его, закрыла за собой дверь.

– Барбара, могу я попросить у вас адреса?

Та молча протянула ей справочник.

– А у вас что, нет записной книжки с адресами? Где были бы отдельно выписаны клиенты?

На губах девицы появилась плотоядная улыбка. Мона вынуждена была довольствоваться справочником. Она провела все утро, без устали листая страницы, чтобы найти нужные адреса. В полдень патрон просунул голову в дверь:

– Вы еще не закончили? Но то, что я дал вам, это утренняя почта. Сейчас придет еще дневная! Вы здорово опаздываете.

Она почувствовала, что краснеет:

– Сожалею, месье. Все будет готово, когда вы вернетесь с обеда.

– Ну, я надеюсь.

Он ушел.

Весь обеденный перерыв Мона лизала марки, приклеивала их, лизала и заклеивала конверты. Язык распух, во рту появилась горечь. К часу дня утренняя почта была готова. Патрон на нее даже не глянул, положил на стол другую стопку, на секунду остановился, чтобы посмотреть на часы, выругался себе под нос. Она была здесь, перед ним – и при этом она не существовала.

«Только не пиши, что я работала секретаршей», – попросила моя мать, когда я показала ей план романа.

Секретарша – это образ. Она носит отложной воротничок «Клодин» или прямое мини-платье фасона «трапеция», зимой надевает твидовую куртку, имитацию «Шанель». Она красиво подстрижена, накрашена: тщательно, но отнюдь не вульгарно. Ее каблучки при ходьбе очаровательно цокают. Ее естественная скромность и свежесть – о, какое наслаждение. Потому что она молода, ясное дело. Ей не больше сорока. Она нигде не училась, но за словом в карман не полезет. Умеет себя подать. То, что называется – манеры, воспитание. Она поливает домашние растения на окнах, делает кофе, «вам один кусочек сахара или два?». Печатает срочное письмо, бегом относит его в соответствующую службу. Раскладывает документы по папкам. Заказывает билеты, организует поездки. «Столик на двоих на фамилию месье Такого-то. Да, на тринадцать часов. Спасибо». Ее оружие – телефон, пластиковый кабель которого цепляется за что ни попадя. И главное, что бы ни случилось, она улыбается.

Франция вплыла в Пятую республику. Со свежим дипломом бакалавра в кармане, на волне феминистических идей Люси записалась на факультет права университета в Ницце и сблизилась со студентами-леваками, в большинстве своем коммунистами. Главным предметом дискуссии была новая Конституция. Люси, как и все остальные, возмущалась 16-й статьей, на которой настоял де Голль, предоставляющей президенту «особые полномочия» в случае угрозы. Надо быть бдительным, не поддаваться на сладкоголосые увещевания Генерала. Он не на стороне народа. «И главное – не на стороне угнетенных народов», – негодовала Люси, которую раздражали слишком медленные темпы процесса деколонизации. На семнадцатилетие мать подарила ей книгу Франца Фанона «Черная кожа, белые маски», которая стала настольной. Люси прочла ее залпом, в каком-то упоении: Фанон рассказывал ей о расизме ее отца, о высокомерии белой расы и о долгом пути, который ожидает колонизованные народы, ставшие узниками собственной слабости. Она подчеркивала тут и там ключевые слова и целые абзацы и зачитывала их вслух друзьям в университете: «Инвалид войны на Тихом океане говорит брату: „Приспособься к цвету своей кожи, как я приспособился к своему увечью; в обоих случаях виной несчастный случай“. Однако я всем своим существованием противлюсь этой ампутации. Я чувствую в себе душу огромную, как мир, душу глубокую, как ни одна из рек, моя грудь может вместить бесконечное количество чувств». Все бурно аплодировали этим словам.

Политические собрания регулярно проходили в коридорах факультета или в окрестных кафе. На белых майках, которые они надевали под рубашки, студенты писали фломастером лозунги: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», «За демократические свободы!», «Долой эксплуатацию человека человеком!» Жан, Самюэль, Карил, Джакомо, Патрисия, Алина, Фанни и Рафаэль – это их маленькая команда студентов, вдохновленных революционными идеями. Они организовывали митинги и демонстрации в поддержку рабочего класса. Люси особенно ценила Рафаэля, самого сдержанного и воспитанного парня в группе, лучшего ученика на курсе. У него ловчей всего получалось писать листовки, которые остальные потом распространяли и расклеивали. Невысокий, с каштановыми волосами, кожа – белая-белая, почти прозрачная, гладкая, как обточенная волнами галька с морского побережья. В отличие от Жана, Самюэля, Карила и Джакомо, здоровенных крикунов, Рафаэль был задумчив и спокоен. Друзья называли его Ланселот Озерный, поскольку он отличался старомодной вежливостью. Он взвешивал каждое свое слово; ему не надо было кричать, чтобы его услышали. Светлая личность, одним словом.

Однажды зимой, когда они делили на двоих сэндвич в университетском саду, Люси и Рафаэль увидели юношу, который приближался к их стенду. Стендом пышно назывался барный табурет, на котором были навалены листовки с изображением серпа и молота и лозунгами.

– Советская власть справилась с неграмотностью народа! – выкрикивал неподалеку Джакомо.

Юноша с бледно-голубыми глазами и белесыми волосами, прибалтийского типа, взял листовку.

– Советская власть досыта кормит рабочих! – надрывался с другой стороны Сезар.