И вот – свобода: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Как любой человек. Я буду работать.

После приезда во Францию Мона стала часто ездить в Париж. Она оставляла детей у бабушки с дедушкой и мчалась на встречу с Любовником.

В первый день, однако, ничего не произошло так, как ожидали. Голлист был по-прежнему элегантен, спокоен, но, может, повлияли северное освещение, краски осени, заполненность улиц, отсутствие залитых солнцем пляжей, – он показался Моне не таким красивым. Не таким высоким, не таким безоблачно-радостным. Сияние его улыбки потускнело. Когда он целовал ее, она смеялась, но это, скорее, от стеснения, чем от нежности. В отеле он попросил, чтобы им в номер принесли ледяного шампанского. На столе стояла бутылка в ведерке со льдом. Свет был приглушен. Он использовал все клише «радостной встречи». Мона чувствовала некоторое разочарование. Может, она и полюбила его лишь потому, что это давало возможность как-то ранить Андре? Бросить ему вызов? Может, она полюбила его только благодаря окружающим декорациям – пляжам и лошадям, лесам и раскаленному небу? В этой комнатке, оклеенной выцветшими обоями, не хватало только алой розы. «Это тебе, дорогая…» Он вытянул из-за спины алую розу. Мона заплакала. Он не понял почему.

Но Париж… Париж, гудящий, как улей, тротуары с мигающими витринами, с его прекрасными школами и Сорбонной, Париж и великие люди, гуляющие по его улицам, – Флора, Сартр и Бовуар, ученые, врачи, созвездие светлых умов и прекрасных тел детей великого века.

Потому она возвращалась сюда. Приезжала примерно на неделю каждый месяц. Благодаря Парижу она вновь обрела для себя Любовника. Благодаря Парижу – означает опять благодаря мечте.

Однажды голлист объявил ей о своей новой должности. Его назначили губернатором Дакара! Ехать нужно через четыре месяца. В Сенегале происходили небольшие волнения, но в целом это страна, где жить – одно удовольствие. Она бросилась ему на шею. Африка! И как ей хорошо в его объятиях! После любви они курили одну сигарету на двоих, мечтая о будущем, она не могла наглядеться на него, рассматривала каждую частичку его кожи, его глаза, губы. Наконец, Мона вновь любила его. Положив голову на его грудь, она негромко произнесла: «Какой же ты красивый».

Четыре месяца она жила в ожидании поездки. В Сенегале водятся львы, антилопы, жирафы. Она заразила Люси своим нетерпением, той уже снились сны про зверей. «А Пьер?» – спрашивала девочка. «А мы ему пока ничего не скажем, только в последний момент». Дни шли за днями, проходя в восторге и тревоге.

Мона отложила Figaro. 8 мая 1954 года. Вчера Индокитай умер, и на этот раз окончательно. В статье Бриссон намекал на вину коммунистов, «друзей Мориса Тореза и Дюкло», которые уступили шантажу вьетминовцев и тем самым способствовали этой чудовищной войне. Мона едва могла унять дрожь. Она представляла, в каком состоянии сейчас Андре. Улица Катина, спортивная арена, отель «Континенталь»… Всему конец. Жизнь, которая была у них там, превратилась в груду пепла. И их любовь тоже превратилась в пепел. Мона закрылась в комнате, чтобы всласть поплакать. Противоречивые мысли теснились в ее голове. Она ненавидела Индокитай… и она любила Индокитай. Если точнее, она любила все, что связано с Индокитаем: семью, которой они стали там. Конечно, она ничего не забыла: ссоры, насилие, в котором тонуло все вокруг, вспышки бешенства. Предательства. Он не умел ее удержать – но хотел этого. То, что давал ей Любовник, Андре так и не решился ей подарить: свободу. Женщины – не подчиненные мужчин. Не глупые малолетки. Мона не хотела, чтобы ей указывали, что делать и что думать. Но Дьенбьенфу… Но поражение… Она отшвырнула журнал, чувствуя свою беспомощность; рана затянется еще не скоро.

Каждое утро на протяжении многих месяцев Люси проходила мимо большого желтого здания, на фронтоне которого было написано: «Свобода. Равенство. Братство».

В первый день в колледже она села рядом с темноволосой очень красивой девочкой, с которой она сразу же подружилась. Соседка дала ей свои тетрадки, чтобы она могла посмотреть материал за сентябрь, который она пропустила, и догнать класс. Звали ее Юдифь. На перемене, пока они болтали, Люси спросила ее:

– Ты еврейка?

– Да, а ты что, тоже?

При этих словах Люси прыснула, едва не задохнувшись от смеха.

– Нет, нет, конечно, нет! Если бы я была еврейкой, отец бы меня убил.

Юдифь в свою очередь расхохоталась:

– Какая ты смешная!

Юдифь очаровала всех учеников в классе. Своей красотой, библейским именем и необыкновенной биографией. Только ее отец вернулся из лагеря. Ее мать, сестры, бабушки и дедушки погибли в Освенциме. Сама Юдифь жизнью обязана паре фермеров, которые выдали ее за свою дочь. У девочки в глазах была какая-то затаенная боль, это притягивало к ней людей. А Люси тоже была предметом восхищения, но по другой причине. Все знали, что она приехала из колоний, была в Азии, в Новой Каледонии. Блондинка, да еще такая экзотическая жизнь! Еще все знали, что ее родители разведены, что она больше не видится с отцом. Объединившись, девочки распространяли неотразимый аромат несчастья.

Они уже давно были знакомы, когда Юдифь стала задавать ей вопросы о прошлом. А не жалеет ли она ни о чем? Нумеа, лагуны, лошади…

– Да, об одном я очень жалею. О Мадлен. Это была моя единственная подруга. Но поскольку ее отец общается с моим, он теперь запретил ей мне писать. Теперь я даже не знаю, что с ней стало.

– А развод – как это было?

– Ой, просто жуть. Они постоянно орали, делали друг другу больно, а через минуту уже целовались. А еще через минуту опять ссорятся. Как будто мой брат и я вообще в счет не идут.

Она замолчала. Солнце светило ярко, по-весеннему. Чайки ссорились из-за куска рыбы.

– Я тогда отреклась от Бога. – Юдифь вытаращила глаза. – Да, я тогда была очень-очень верующей. Очень. Все это теперь закончилось. Я больше, ну, совсем не верю. Бога нет, есть только люди…

– Бога нет, но и люди не всегда люди…

Глаза Юдифи наполнились слезами. Она достала из кармана фотокарточку. Люси увидела на ней силуэт полуголого человека, невероятно, немыслимо худого. Кости, казалось, готовы проткнуть кожу, пупок казался сквозной дыркой. Он улыбался, но это была улыбка скелета.

– Это мой отец. – За ним угадывались какие-то строения барачного типа и другие живые скелеты. – Эта фотография была сделана, когда освобождали лагерь.

Люси не могла отвести глаз от жуткой картины. Она презирала себя, что осмелилась жаловаться: что значит какой-то развод на фоне всего этого?

– Я бы хотела сжечь это фото, да вот не могу, – сказала Юдифь.

– А почему ты хочешь его сжечь?

– Потому что каждый раз, когда я вижу отца, хотя он сейчас уже поправился и набрал вес, у меня перед глазами встает эта фотография. Смерть обрела на него какие-то права, и теперь этот образ смерти накладывается на его нынешний облик.