И вот – свобода: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Полицейские записали ее адрес и номер телефона.

– Мы будем держать вас в курсе дела.

Расследование было недолгим; результаты вскрытия были очевидны. Марта умерла от остановки сердца; скорее всего, приступ был вызван шоком, когда она увидела обезглавленную собаку. К тому же у нее в крови была обнаружена большая доза алкоголя. Собаку убил какой-то человек, который жил неподалеку, был радикальным католиком и параноиком и шумно объявил о содеянном. «Я уничтожил зверя!» – трубно голосил он. Как оказалось, он давно наметил лабрадора в жертву: Марта громко выкрикивала его имя, когда звала пса в саду. Соседи подтвердили, что тем злополучным утром слышали жуткий лай, но длилось это недолго. Один даже утверждал, что встретил безумца, который бормотал: «Я сейчас убью Ленина!» Но никто не мог предположить, что он имеет в виду вполне конкретную собаку, а в мешке у него тесак. Сумасшедший перелез через изгородь. Убил собаку. И тем самым убил ее хозяйку. Его, конечно же, после суда должны были отправить в сумасшедший дом. А Марту – в деревянном ящике под землю.

Последние дни в Нумеа были нелегкими. Люси погрузилась в глубокую печаль. Развод был заключен, мама гордо продемонстрировала ей бумажку: «У нас все получилось, детка!» – и крепко прижала девочку к себе. Люси не очень-то поняла, что означало это «у нас», но сделала вид, что тоже радуется. Отец хорохорился: «Ах, Мона, если бы ты знала! Я никогда еще не чувствовал себя так хорошо. Моя ассистентка – это что-то! И мы каждый день, каждый день… Не стану от тебя скрывать, вот это пыл!» А мать смеялась: «Ну видишь, как хорошо! Это и означает, что мы с тобой больше не любим друг друга». Люси плакала втихомолку. «Пыл». Это слово таило незнакомые для нее вещи, оно гудело в ее голове, как назойливое мерзкое насекомое. Отец вел себя так, словно ничего не произошло. «Когда вы уедете, как же мне будет спокойно… Ах! Как же это будет прекрасно!» Люси была потрясена. Значит, он и их тоже больше не любит, ее и братика? Да будет так. Если она смогла отречься от Бога, она и без отца сможет обойтись. Избавиться от этой двойной любви будет освобождением, болезненным, но окончательным. Он теперь может брать свою яхту и заплывать сколь угодно далеко, туда, где резвятся акулы! Ну и пожалуйста, да и пусть они его сожрут, этого героя, которого она так любила!

А Мона тем временем складывала вещи. И нужна была гувернантка на время поездки. И на первое время – водить в школу, играть с малышом. Констанции вовсе не улыбалось такое далекое путешествие, и Мона нашла француженку из кальдошей[15], которая хотела вернуться на историческую родину. Все договорились между собой ничего не рассказывать Пьеру о разводе: он слишком мал для таких вещей. «Мы поедем во Францию, повидаемся с бабушкой и дедушкой. А папе нужно остаться здесь по работе, но вы увидитесь попозже, договорились?» Ну, конечно, договорились.

В конце сентября небо в Новой Каледонии бывает удивительного, непорочно-голубого цвета. В порту «Возрожденный» уже был готов к отплытию. Андре настаивал, что пойдет их провожать: «Иначе Пьер не поймет почему и что-то заподозрит». Мона догадалась, что это всего лишь предлог. Она шла, держа детей за руки; на сердце лежал камень. Опять пароход, но на этот раз Андре остается на пристани. Она представила себя в Ханое, после освобождения из лагеря. Как она плакала счастливыми слезами, когда встретила мужа, такого худого, измученного… Одна лишь мысль о нем помогла ей выжить в том страшном лагере, выдержать все испытания.

– Оставлю вас, чтобы вы могли побыть всей семьей, попрощаться, – сказала гувернантка и отошла. За ней последовал туземный носильщик с тремя тяжелыми чемоданами.

Мона повторила про себя: «Всей семьей». Эти слова поразили ее в самое сердце. Андре успел переодеться, на нем был самый лучший костюм, жемчужно-серого цвета, который шел к его глазам. Мона обожала раньше Андре в этом костюме. Их жизнь могла сложиться совершенно иначе. Что они упустили, где совершили ошибку?

Люси крепко сжимала руку братика. Не плакать, спину держать ровно…

– Я надеюсь, вас ждет приятное путешествие, – сдавленным голосом произнес Андре. Они переглянулись. Слова были не нужны. Можно продолжать любить тех, кого уже больше не любишь.

Матрос с парохода крикнул пассажирам: «Пора!» Долгие проводы – лишние слезы. Первый шаг сделала Люси. Она на деревянных ногах подошла к отцу, поцеловала его. Говорить что-то не было сил. Он хотел покрепче прижать ее к себе, но она быстро высвободилась из его объятий, выпустив вперед Пьера.

– Ты скоро приедешь к нам, папа?

Андре кивнул: да, конечно! Маленькая ручка Пьера скользнула в руку сестры, и они поднялись по мостику на корабль. Мона шагнула вперед, положила руку на плечо Андре. Он обнял ее за талию. «Прелестнее картинки из модного журнала», – сказал он в один прохладный ноябрьский вечер. На этот раз говорящим было молчание. Она поцеловала его в щеку, в последний раз вдохнув аромат терпких духов и смятения чувств.

Едва она разместилась в каюте и дала гувернантке указания по поводу занятий детей – уроков, игр, бесед, как у них было уговорено с Андре, – Мона сразу села за письмо Любовнику. Из Парижа, писала она, даже издали веет его ласками. Ей уже не терпится прижаться к нему, ласкать его, любить. На каждой остановке она оставляла ему новое послание. Не успев дописать, она думала об Андре. Об их жизни в Индокитае. Об их семейных радостях. Ей понадобилось очень много времени, чтобы понять, что она для него всего лишь красивая вещь, что ее не принимают всерьез, она будет вечной несовершеннолетней, зависимой, не имеющей права голоса. В глубине души именно в этом она упрекала Андре: что он не сумел эволюционировать, что даже не заметил и потом не смог принять, что изменилась она. Что для него его дорогие принципы оказались дороже нее. Что он любил своего Морраса больше, чем ее. Но он отец ее детей – и в этом нерушимая связь между ними. И ему она тоже писала. «Андре», «дорогой Андре» и даже «милый Андре». Рассказывала, как поживают дети. «Люси пишет диктанты без единой ошибки. Гувернантка очень ею довольна. Пьер сейчас пытается освоить алфавит». О себе Мона писала совсем мало. «На море волнение. Но я не слишком мучаюсь от морской болезни». Каждый раз, когда она запечатывала конверты, ее охватывала растерянность. Сейчас один отправится в Новую Каледонию, а второй – во Францию. А она – она здесь, в море, посередине.

На корабле она много читала – единственный способ как-то приблизиться к Марте, прикоснуться к ней. Мона хотела, чтобы от подруги у нее остались самые прекрасные, самые яркие, самые теплые воспоминания. Чтобы забылся этот ужас на улице Акаций. Она регулярно возвращалась к книге в бежевой обложке, окаймленной красным и черным. Томик навеки сохранил клеймо библиотеки и жирное пятно на странице 125. «Разлад будет длиться до тех пор, пока мужчины и женщины не осознают, что подобны между собой, то есть пока будет увековечиваться Женственность как таковая». Мона жалела, что Марта теперь не может объяснить ей поточнее, что имела в виду писательница. Она смутно чувствовала, что эта фраза провозглашает идею, что женщины – такие же люди, как и мужчины, но точно не могла уяснить, как и почему. Ну и какая, собственно, разница. Марта дала ей силу грызть гранит науки на тысячу лет вперед.

«Возрожденный» прибыл в Марсель 21 октября 1953 года, как раз в день рождения Люси, которая отметила его на пароходе. Мона ступила на сушу, держа детей за руки. С трапа она уже увидела родителей, которые метались по пристани и махали им руками. «Вон они! Вы их видите?» Люси, а вслед за ней и Пьер радостно закричали: «Бабушка! Дедушка!». Гийеметта подбежала прямо к трапу и крепко обняла внуков. Она сильно похудела. Морщинистая кожа была усеяна коричневыми пигментными пятнами. Но улыбка ее оставалась такой же солнечной, озаряющей все вокруг. Ивон, конечно, изрядно поседел. Он тоже смеялся от счастья, удивленно глядя на внуков: как же они выросли! Гувернантка откланялась: она отправлялась домой, в Брест, где должна была взять на себя заботу о пожилой матери. Мона поблагодарила ее за внимательное и доброе отношение к детям во время путешествия. Пьер плакал, глядя, как уходит добрая женщина. Одно горе потянуло за собой другое, он принялся кричать: «Папа, папа!» Гийеметта погладила его по голове: «Не нужно больше думать о…», но тут Мона знаком остановила ее и объяснила на ухо, что Пьер ничего не знает о разводе и не нужно разубеждать его, что Андре скоро приедет.

Семья втиснулась в родительский «Пежо», Гийеметта положила руку на плечо Люси.

– Ты увидишь, мы привезем вас в Ниццу, в наш прелестный домик на холме.

Люси надулась.

– Да достали меня эти холмы. Они нам приносят несчастье.

Мать мрачно поглядела на нее, Пьер захныкал, а Ивон попытался перевести разговор на другую тему. Когда на горизонте появился деревенский дом цвета необожженной глины, Мона почувствовала, что возрождается. Теперь только жизнь действительно начинается.

Мать стала за меня волноваться. Я больше не сплю или плохо сплю, в любом случае недостаточно. Я ем не пойми что. Как только выхожу с работы, я уже подчинена одной навязчивой идее: закончить книгу. Это рождает необычные меню, которые я никогда бы не использовала в обычное время: «Редбулл», камамбер, кофе эспрессо плюс кофе лунго, брокколи безо всего. Я уже почти понимаю писателей, которые подсели на выпивку. Держаться до последнего или пребывать в забытьи – эффект похожий. В любом случае достигается состояние, неподвластное чувству усталости, когда рукопись раскручивается перед вами, как бесконечная лента.

У Гийеметты иногда случались провалы в сознании. Ее взор затуманивался, и ничто ее в эти моменты не занимало, не волновало. Но в остальное время она была все той же подвижной, жизнерадостной, искрящейся весельем женщиной, превращающей жизнь вокруг в сплошной праздник. Когда она узнала, что Люси учила в школе итальянский, она попросила девочку стать ее персональным преподавателем. Бабушка и внучка усаживались на кухне со сладким пирогом, и Люси заставляла ученицу повторять фразы и учить спряжение глаголов. Гийеметта очень старалась, но вскоре все забывала. Однажды ее нашли на кухне в теплых сапожках, которые надевают на курортах после горных лыж. «Мама, что ты делаешь?» – «Ну ты же видишь, детка! Я тренируюсь». Или же она читала женские журналы и комментировала вслух: «Да, Марлен Дитрих – уже не та, что прежде». Мона садилась рядом с ней, смотрела на лица актрис. Женщинам едва ли больше пятидесяти, а уже тела обрюзгли, появились морщины на лице, появился жирок на талии, никуда не годится. Гийеметта продолжала безжалостную критику: «Одри Хепберн… Я так ее раньше любила, о да, какая же она была хорошенькая. Но сейчас. Вот посмотри. Нет, она уже не годится для современности». Она кидала журналы в мусорное ведро. Мона их оттуда тайком доставала.

Однажды, занимаясь на кухне с бабушкой итальянским, Люси услышала, как Мона и Ивон бурно спорят.

– Я охотно принимаю вас у себя, ты знаешь. Но развод – нет, ни за что! Это очень плохая идея.

– Папа, у меня не было выбора.

– Выбор всегда есть.

– Да, это правда. Ну так вот, я выбрала свободу.

Атмосфера за стенкой накалялась, голоса становились все громче.

– Я не говорю сейчас о любви. Но в социальном аспекте? И в финансовом? Как ты справишься с этим совсем одна?

[15] Часть населения о. Новая Каледония, имеющая преимущественно европейское происхождение и говорящая на французском языке.