Издевательства и насмешки одноклассников, висящие в воздухе недоговоренности и полунамеки, вся тяжесть унижения, в конце концов, заставили ее уступить. Он отправилась домой, решившись уговорить мать отказаться от преступного намерения.
Мона видела – что-то явно не так. Что-то стряслось нехорошее. Люси ходила с опрокинутым лицом, у нее не было аппетита, под глазами темнели лиловые круги – знаки горя и тоски. Перспектива развода угнетала ее дочь, это точно. Все зло было от нее. Плохая мать. Но в тот вечер, когда девочка пришла из школы, Мона прочитала в ее глазах нечто другое. Какую-то решимость. Отвагу.
– Мама. Не надо тебе разводиться. – Люси стояла перед ней, прямая, как солдатик. Первый раз в жизни она разговаривала с матерью подобным образом.
– Надо, не надо…
Папины фразы и интонации.
– Не надо потому, что если ты разведешься, то отправишься в ад. – Люси смотрела на нее своими чудесными светлыми глазами, затуманенными слезами, и Мона почувствовала, что сердце ее тает. Она прижала девочку к себе и покрыла поцелуями.
– Доченька, доченька моя…
Люси вытерла глаза и сказала:
– Сестра Мария де Гонзага так сказала: ад, если ты не откажешься от своего решения.
– Сестра Мария де Гонзага? Она-то при чем?
Люси объяснила. Рассказала про ужасную неделю, про молитвы на коленях перед классом, про насмешки и стыд. Мона была в ярости.
– Да по какому праву она осмеливается… – и замолчала, словно прозрев.
Ну, конечно. Парусник, рыбки в садке, неожиданный заезд в школу. Ее чуть не вырвало. Она перевела дыхание, повернулась к Люси:
– Детка, иди поиграй с Пьером и Констанцией. Мне нужно поговорить с папой. Но вот еще что: не волнуйся, я не отправлюсь в ад.
Люси пошла в детскую. Мона направилась в кабинет мужа.
Дверь не была закрыта на ключ, она вошла, захлопнув ее за собой.
– Вот оно, значит, как?
Он не обернулся. Как сидел, так и сидел, словно и не услышал ее крик.
– Ты о чем? – вяло поинтересовался он.
Она встала прямо перед ним, кипя от ярости.
– Вот зачем мы заезжали в школу на обратной дороге. Вот зачем была нужна твоя чудесная рыбалка… Давай уже об этом поговорим!
Андре, не поднимая глаз, едва улыбнулся. Она вырвала у него из рук документ, который он нарочито старательно изучал. Он спокойно принял вызов, прямо посмотрев ей в глаза.
– Почему ты кричишь? Ты хотела нажарить рыбы? Да ладно, Мона. Ты ведь не любишь готовить.
– Я не люблю твои манипуляции. Сколько ты ей дал денег, а? Тысячу франков, две тысячи? Столько денег, чтобы всю школу купить?
– Столько денег, сколько надо, чтобы купить мою жену.
Задохнувшись от возмущения, она рухнула в кресло.
Сидя возле маяка в компании Констанции и маленького братика, Люси подумала о Тимеа. От одного слова про тюрьму, ее пробирала дрожь. Всю свою жизнь этот несчастный будет сердиться на нее. Даже когда он выйдет из этого ада. А Розали? Что с ней сейчас? А Тибаи? Может быть, она и стала революционеркой-вьетминовкой в конце концов. Перебирая пальцами траву, она напряженно размышляла. Обо всем, что она слышала за эти месяцы, обо всем, что видела. О том, какие странные люди взрослые. Она чувствовала в себе что-то новое. Вроде как свет, но такой болезненный, такой мучительный, что она даже боялась вглядеться в него повнимательнее. Она целовала пухлые щечки брата, который протянул ей маргаритку с таким видом, словно это роскошный букет роз. Впервые в жизни она заметила, что глаза у него очень необычного, редкого голубого цвета, почти такого же, как у нее.
– Ваша мать отказалась от развода, мадемуазель Дефоре?
Люси пожала плечами. Сестра Мария де Гонзага зло посмотрела на нее.
– На колени!