И вот – свобода: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Марта стала ее маяком, ее сообщницей – ее любимой «плохой компанией».

– Я предупрежу моего друга из автошколы, не волнуйся! – успокоила она Мону. – Через месяц будешь лихо водить машину!

Молодая женщина залпом выпила стакан папайи с ромом.

– Молодец, Мона. Ты начинаешь потихоньку самоутверждаться.

Книги на полках, казалось, ободряюще улыбались им.

У меня не было времени долго обсуждать с Эвелин маркизу де Бовуар. Я знаю, что она прочла ее в ранней юности, ей посоветовала мать. На пляже в Ницце она подчеркивала «восхитительные моменты», и тогда же она открыла для себя Сартра, так что они у нее так и запомнились неразделимыми, невозможными один без другой. Время было такое: Эвелин, как и Мона, уже осознавала, что ничто не остановит алую яростную волну женского восстания. Но истинный вкус к литературе она обрела позже, в конце 1956-го, когда прочитала Андре Жида. Эта страсть останется с ней навсегда.

Эвелин – в предпоследнем классе. Преподаватель французского, пожилой элегантный господин в толстых очках, предлагает ученикам прокомментировать роман на их выбор. Она не сомневалась ни секунды, сразу взявшись за «Яства земные». «Натаниэль, не мечтай найти Бога где-то еще: Бог повсюду… Грусть – это всего лишь миновавшее воодушевление…» Она была опьянена своими открытиями, воодушевлена, и сочинение она подписала: Натаниэль. Она понимала, конечно, что несколько вышла за общепринятые рамки. Но при этом испытывала удовлетворение от работы. Не тут-то было! Учитель не удостоил ее даже оценки и отказался возвращать ее сочинение. Вызвал в школу родителей. «Они в разводе. Я живу с мамой». Пожилой господин в шоке: случай у ученицы оказался даже более запущенным, чем он мог себе представить.

Мона согласилась прийти в школу. Во время беседы, чтобы задобрить преподавателя, она показала ему стихи Эвелин. Ее дочь страстно увлечена литературой! Посмотрите, месье, она пишет, она сочиняет стихи – не за что на нее злиться! Старый филин сменил гнев на милость. Вздохнул. Простил. С тех пор он провозгласил себя литературным консультантом Эвелин. Стихи писать она перестала, но Жида не разлюбила.

У Моны был этот дар. Поворачивать в свою пользу самые невыгодные ситуации. Где-то рассмешить, где-то тронуть. Представляю ее лицом к лицу с этим разъяренным учителем. Она запрокидывает голову, заливисто хохочет, достает из сумки помятую тетрадочку, раскаленную от романтических стихов. Ну, вы же видите. Это же страстная натура, увлеченная литературой. А не хотите ли поужинать, прошу вас, это мне доставит такое удовольствие! Поговорим о литературе. Он, конечно, соглашается. Ну не прелесть ли она!

Через некоторое время после увольнения Розали появилась пожилая женщина, которую звали Констанция. Это была очень религиозная, скучная мулатка, Люси она совершенно не нравилась. Она предпочитала старика Фику, разрешавшего ей гладить курочек, которых он отлавливал, притом что отец запрещал ей с ним общаться.

Однажды утром, когда они стояли на светофоре по дороге в школу, к их автомобилю подошла группа мужчин и женщин, одетых во все белое.

– Фику, кто эти люди? – Канак хранил молчание. – Какие странные… Фику, я боюсь их…

Он вздохнул:

– Это прокаженные.

Она вжалась в сиденье. Ей доводилось слышать про проказу: это что-то вроде чумы. Белые призраки носили на шее колокольчик, у них была изъеденная болезнью кожа, искалеченные руки. Достаточно было коснуться кого-то из этих людей, и некроз мог распространиться и пожрать вашу руку, ногу, щеку – предупреждала сестра Мария де Гонзага. Люси подняла стекло у автомобиля. Ее снедала невыразимая тревога: она вдохнула один воздух с прокаженными, он мог оказаться заражен.

На следующую ночь сонм призраков с колокольчиками теснился у ее кровати. Их лица были изрыты болезнью, без носов, без ртов, культи вздымались в воздух, разбрасывая обрывки кожи, красные, желтые и черные. Они жутко выли. Люси проснулась в холодном поту. Она хотела позвать отца на помощь – но не могла говорить с ним о прокаженных, она бы выдала Фику. Она не хотела, чтобы его постигла участь Тимеа – тюрьма в Ну. Там, как рассказывала ей Розали, тюремщики прижигали заключенным пятки и расплющивали пальцы молотком. Девочка забралась поглубже под одеяло и забылась беспокойным сном.

На следующий день Люси скорее устремилась в ванну: «Я – первая!» После того, как Розали заболела, мать обязывала их принимать душ три раза в день, но именно сегодня она хотела помыться скорее, раньше Пьера. Она энергично растерла все тело, потребовала бутылочку со спиртом. И так всю неделю. Еще мыла, еще спирта.

– Что с тобой случилось? – с беспокойством спросила мать.

Она захныкала:

– Не хочется заболеть…

– Да ты и не заболеешь! Риска больше никакого!

Люси не унималась. Был, был еще риск.

Каждый вечер она изучала свои руки, ноги, лицо. К счастью, проказа не появилась. На исходе трех недель она поняла, что опасность миновала. Божья воля свершилась: Он уберег ее от болезни. Она встала на колени и два раза подряд прочитала «Отче наш». Она молилась за Розали, от которой не было никаких известий, и Люси так ее не хватало! Потом она уже вроде бы легла, но тут ее охватило сомнение. Она вновь встала на колени и попросила Бога спасти и прокаженных, которые своим ужасным видом в тот день испортили ей аппетит.

Это был один из «сюжетов для разработки», на которые я указала Эвелин. «Углубить сцену с прокаженными. Как это отразилось в сознании ребенка?» Она поставила рядом плюсик и подчеркнула слово «прокаженный». Но вопрос вот в чем: с какой стати мне показалось важным углубить именно эту сцену?

На улицах Порт-Луи, столицы Маврикия, сидит женщина, завернутая в белое сари, и просит милостыню. Думаю, мне никогда не удастся забыть эту сцену. В профиль она казалась нормальной. Видно было, что она бедна, но не более бедна, чем тысячи других, выброшенных на базальтовый асфальт, бездомных и грязных. Я шла куда-то с родителями, ее четкий индийский профиль маячил передо мной. Внезапно она повернула к нам голову… И ничего. Да, ничего. У нее отсутствовала вторая половина лица. Была съедена дотла проказой. Где была ее щека? Ее глаз? Это розовое бугорчатое образование напомнило мне кожуру от сосисок, которые варила мама по воскресеньям. Я едва сдержала крик. Мне хотелось долго мыть руки. Я ничего не знала об этой болезни. И я была в ужасе.

Я начинаю понимать: для того, чтобы говорить об Эвелин, я должна согласиться, чтобы мои личные воспоминания включались в текст. Размышления, вариации, лирические отступления укрепляют связи, объединяющие автора и редактора. Повествование кипит и брызжет, готовое перелиться через край. Я в этой книге поверяю ей то, что не успела рассказать при жизни. А ее текст с самого начала был зеркалом, которое она мне протянула.

Мона получила права через месяц, как и обещала Марта. Фику отвозил ее в город, в библиотеку или на рынок, и она тайно пробиралась оттуда в автошколу. Инструктор, приятель Марты, тоже коммунист, с удовольствием включился в проект, поддерживая тихий бунт Моны. Когда наконец он сообщил ей, что экзамен сдан, и выдал вожделенный розовый прямоугольник, она со всех ног помчалась к подруге, чтобы поделиться радостной новостью. Марта расцеловала ее, поздравила.

– Ох, хотела бы я посмотреть на физиономию твоего мужа, когда ты ему сообщишь…

А Мона думала, скорее, о Любовнике. Эти права давали им безумную, неограниченную свободу. Они теперь могли ездить по острову, куда угодно, исчезать на любое время. Ей теперь не надо придумывать оправдания, чтобы обосновать свои перемещения; как только ей заблагорассудится, она будет брать машину и уезжать.

Андре только усмехнулся. Как это так, она получила права? Невзирая на его запрещение, невзирая на их ссору, невзирая на полное отсутствие у Моны практической жилки? Это было невозможно. Но серьезное лицо жены встревожило его.