И вот – свобода: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Губернатор пригласил на праздник около сотни человек. Андре оделся тщательно и элегантно. Мона надела широкое платье с талией в стиле ампир, позволявшей скрыть ее изрядно округлившийся живот. Несмотря на постоянную усталость и невыносимую жару, лицо ее было, как обычно, прелестным. Люси осталась дома с Розали.

В просторном зале, убранном шелковыми лентами, стояли столы, покрытые безупречными накрахмаленными скатертями. Губернатор произнес речь о статусе колонии, о проектах развития города, о добрососедских отношениях внутри сообществ, о будущем строительстве стадиона для различных видов спорта. «А на какие деньги все это?» – тихо проворчал рядом Андре. Потом им подали теплого шампанского, птифуры с рыбой и плодами хлебного дерева, после чего был обильный, но невкусный ужин. Мона не прикоснулась к рагу из оленя – ее замутило от одного запаха, – и, в конце концов, довольствовалась тем, что рассеянно разжевывала плохо проваренные кусочки сладкого картофеля. Андре разговаривал с соседями по столу. У него на все было свое мнение, он мог ответить на любой вопрос. В этой игре ему не было равных. И чем больше он говорил, тем больше она им любовалась.

– Мадам Дефоре? – ее соседка по столу, крупная домохозяйка с носом, столь же блестящим, сколь и ее туфли, хотела ее о чем-то спросить.

– Извините, пожалуйста, я задумалась… Вы что-то говорили мне?

– Хотела узнать, когда у вас срок.

– В ноябре.

– О, это прекрасно. Вы будете рожать в клинике Пастера, я полагаю?

– Ну конечно.

Когда доели десерт, губернатор встал и хлопнул в ладоши. Оркестр, рассевшийся на эстраде, начал играть какой-то бойкий мотив. Губернатор и его жена открыли бал, потом к ним присоединились гости. Андре предложил руку Моне. Она, разумеется, отрицательно мотнула головой.

– Ну, тогда ты меня извинишь, надеюсь.

И он пригласил на танец супругу администратора, с которым у него послезавтра была назначена деловая встреча. Мона усталыми глазами следила за танцующими: есть ли на свете что-нибудь более грустное, чем праздник, в котором ты не можешь участвовать? Под натянутой кожей живота, под вылезшим наружу пупком она чувствовала, как двигается ребенок. Это были другие танцы, другой бал – внутри ее тела.

Оркестр заиграл модную композицию Ната Кинг Кола. Пары сплелись на танцполе, медленно покачиваясь в такт музыке. Is it only cause you’re lonely…[10] Мона едва сдержала зевок и вдруг увидела, что к ней приближается какой-то мужчина. Брюнет, глаза горят, походка пружинистая, спортивная. Она никогда раньше его не видела.

– Мадам, не окажете ли вы мне честь станцевать со мной?

Она тихонько усмехнулась, услышав очаровательно старомодную формулировку. И, продолжая улыбаться, вежливо отклонила приглашение, изобразив рукой овал вокруг живота. Незнакомец поклонился:

– Ну, значит, в следующий раз, – и растворился в толпе.

«Заведи с кем-нибудь роман», – посоветовала ей мать. Она с усилием выкинула эту мысль из головы.

Я прочитала один из первых имейлов Эвелин. Там, конечно же, шла речь о книге, а еще о том, как наша дружба будет способствовать ее созданию, а еще о том, что из-за внезапной бессонницы, настигшей ее этой ночью, она перечитала уже готовые главы и иногда хохотала, как безумная.

Как я по ней скучаю. Иногда, когда я о ней рассказываю, некоторые отпускают скептические замечания. «Подруга? И сколько вы с ней были знакомы?» Шесть месяцев. «Ну, это не так много». Чувства не исчисляются цифрами. Брель, который читал Сенеку, говорил: «Что важно – это насыщенность жизни, а не ее протяженность». Насыщенная дружба дарит радость на тысячу лет вперед, это как любовь, она входит к вам через пупок и заполоняет все ваше существо. А в днях и месяцах не измеряется. «Но ведь она была… как бы это сказать… несколько старовата?» Я цепенею. Слова комом встают в горле, они неспособны описать, какие чувства я в этот момент испытываю. Мне на ум приходят разные ругательства. Но они не слетают с моих губ, а надо бы. «Так что же, ты была ее редакторшей, но, в конце концов, это ты написала книгу?» Я опускаю глаза, не знаю, что ответить, да, я знаю, это странно, я пишу вместе с ней, без нее, но вместе с ней, или же, точнее: я заканчиваю, а дальше – ночь непроглядная. Понимаете? Это вроде как другой способ обнять ее, прижать к себе… Единственный, который мне остался. И я хочу сдержать свое самое важное в жизни обещание.

Мне кажется, что я касаюсь пальцами ночи. Ночь глубокая, темная, жадная. Она грозится поглотить меня. А я отнюдь не на высоте. Текст совсем не такой, как мне хотелось бы. Не такой сильный, не такой живой. Не хватает ее смеха, ее ни на кого не похожего смеха. Перепишу все, что не получилось. Не буду спать, если надо.

Нужно найти зацепки. Следы присутствия Эвелин в тексте. Вот они, документы, лежат передо мной.

У меня по отношению к прошлому позиция антиквара. (Формулировка позиции антикварной истории принадлежит Ницше.) Это нельзя расценить как комплимент. Моя память – смола, в которой я тщетно барахтаюсь. Во мне слишком много трепетной заботы о прошлом. «Новая сила идет!» – говорил Эрнани. Так вот, это не про меня.

Но мне кажется, что я слышу голос Эвелин, и к нему примешиваются голоса моего отца, моих дядюшек, моей бабушки. Двери в небытие открываются одна за другой; каждое горе связано с былым горем и связано с будущим, и эту пропасть я расширяю неустанно и трудолюбиво.

Я открыла ящик стола, где храню секретные коробочки. Достала рукопись Эвелин и вновь вчиталась в ее пометки на том нашем пресловутом документе, озаглавленном: «Направления работы». Снова едкий запах табака, впитавшийся в бумагу. Листы были холодными – нет, действительно холодными, – и я даже немного испугалась.

Я ничего не буду выбрасывать. Она вырезала статьи из журналов, записывала какую-то ерунду. Но я знаю, что все это сохраню.

Когда я была маленькая, моя мама варила варенье. А отец занимался этикетками – скромная помощь по хозяйству. Красивым летящим почерком он писал на бумажках: «Фиги», «Вишня», «Малина» и мое любимое – «Ревень». Он умер, когда мне было четырнадцать лет. После похорон я достала дома все банки, которые еще хранили следы его пальцев. Потом я аккуратно, с ювелирной точностью отклеила этикетки. Они были написаны черными и синими чернилами. А иногда даже зелеными. «Крыжовник», «Клубника», «Абрикос». Литания фруктов, вызывающая отца из царства мертвых. Просто этикетки. Они теперь собраны на одной большой картонке, разделенной на маленькие квадратики, как коллекция бабочек, собранная энтомологом. Я их больше не трогаю.

В субботу 11 ноября 1950 губернатор объявил День памяти о перемирии. Плакат гласил: «Это дань уважения нашим солдатам, воевавшим на фронтах Первой мировой войны». Все высокопоставленные чиновники и их семьи были приглашены принять участие в праздновании. Дети рисовали открытки, рисунки, пели «Марсельезу», сочиняли стихотворения. Это был значимый праздник для Андре, поскольку в нем прославлялся (не напрямую, конечно) герой битвы при Вердене.

Люси по просьбе сестер из школы Сан-Жозеф де Клюни рассказала четверостишие, которое сама сочинила и посвятила отцу:

Банкет был назначен в главном отеле города. Ивон и Андре оказались в окружении самых важных представителей городской власти и на всякий случай сели подальше друг от друга. Гийеметта предпочла остаться дома. Мона забеспокоилась:

– А что она будет делать дома одна?

Ивон закатил глаза:

[10] Это только потому, что ты одинок (англ.).