И вот – свобода: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На кухне Люси подали большой стакан сладкого холодного лимонада, который она выпила залпом, – и слезы тотчас же высохли. Мона успела сходить переодеться и вышла в белом легком платье. На животе материя слегка натянулась. Беседа закрутилась вокруг последних дней в Сайгоне, военных событий, опасностей, которым они подвергались, политики. Потом наступила тишина. Отец обернулся к Моне.

– Ну что, на этот раз ты нам подаришь мальчика?

Она непонимающе посмотрела на него. Стало жарко, закружилась голова, зашумело в ушах. Она ведь еще не объявляла о своей беременности. Живот вроде не такой уж… Не может быть, чтобы…

– Неужели так видно?

– Нет, девочка моя, – отвечала мать, – Это Андре рассказал нам по телефону перед вашим отъездом.

Белый мигающий свет пылал в голове все ярче, злая белая ярость заливала мозг.

– Да как ты посмел?

– Прости меня, дорогая, но я был так счастлив… И твои родители так мечтали о внуке…

Ей захотелось расцарапать ему лицо.

– Это я должна была им рассказать.

За окном красно-зеленая птичка клевала зернышки у входа на веранду. Морской ветерок гладил головки роз Гийеметты. Эти розы, вокруг них роятся осы, и еще их нельзя сорвать, не уколовшись. Во рту стало горько и противно.

– Прости, прости, любовь моя! – твердил Андре.

Она не смотрела в его сторону, не отвечала – видно было, как она расстроена и оскорблена. Сын. Она мечтала о нем. Она родит мальчика, докажет, что она женщина в полной мере, на все сто. Она обернулась к дочери:

– Ты же рада, что родится маленький братик?

Люси подняла небесно-голубые глаза, послушно кивнула. Ох уж эти взрослые, загадочные, взбалмошные, непредсказуемые. Не надо больше им перечить. Но ей так хотелось бы знать, почему все так радуются, что на свет появится мальчик.

Эвелин дала мне почти все детали конструкции, чтобы можно было закончить книгу, кроме тех, что касались ее дедушек и бабушек. Я не знала ни имен обоих ее дедов, ни как звали бабушку по отцовской линии. Я не знала точно, каким образом встретились две семьи – Магала и Пизье/Дефоре. Единственное, о чем рассказывала Эвелин, – о званом вечере в Париже, во время которого Мона познакомилась с Андре. Все остальное я восстановила, как могла.

О родителях своего отца Эвелин отзывалась так: «Ох! Он отдавал распоряжения, а она сидела и вязала». Консервативная пара, застывшая в формалине. Эвелин не слишком их любила; она их и не особенно знала, по большому счету.

Зато она обожала свою бабушку из семейства Магала, взбалмошную и невероятно обаятельную, которая умерла от «тихого безумия». В течение долгих месяцев в больнице ее пытались вылечить жуткими электрошоками, которые не только нисколько не помогли, но и превратили ее в тень.

Когда умерла Гийеметта, Эвелин была беременна близнецами. Она обещала Моне, что если будет мальчик, она назовет его в честь бабушки – Гийомом. Мать как-то странно улыбнулась, но поблагодарила Эвелин. Тем не менее, поскольку роды были уже не за горами, она запретила Эвелин присутствовать на похоронах.

Истинная, глубинная причина этого запрета, как стало понятно лишь потом, была иной: бабушку звали вовсе не Гийеметта. Ее назвали Адель, и она ненавидела это имя. И она сама перекрестила себя в Гийеметту, придумала такое вот кокетливое имечко. И все вокруг подхватили ее игру. Мона не хотела, чтобы эта тайна открылась дочери прямо на могиле. Эвелин была потрясена. «Подумать только, все эти годы вы мне ничего не говорили!» Мона не знала, что ответить. «И к тому же это же ужасно звучит – Гийеметта! Это даже гораздо хуже, чем Адель!» Да, это действительно было абсурдно. Бессмысленно. Бесполезно. К чему скрывать то, в чем нет ничего стыдного? И позднее признание ничего не исправило, наоборот. Раз уж пришлось соврать, почему бы не пойти до конца, поскольку решено, что правда почему-то не годится? Это была одна из тайн этого семейства. И не единственная, между прочим.

У каждой семьи свои мании. У семейства Магала их было две: образование и банк. Ивон родился в Пезена, между Безье и Монпелье, в конце XIX века. Его отец, крестьянин с желтыми зубами, носивший берет, был убит молнией во время уборки картофеля. Он прожил жизнь, культивируя картошку, подготавливая ей почву, более мягкую, чем собственная постель, внимательно следя за облачностью и направлением ветра, и, в конце концов, закончил свои дни, укрыв посадки своим телом, лежа ничком, лицом в грязи.

Ивон пришел ему на смену. В четырнадцать лет он поднимался на заре, вскапывал, окучивал, орошал, обрабатывал междурядья, собирал, сортировал – и ехал продавать. После помолвки Мона рассказала Андре о жизненном пути отца, и ей показалось, что он пробормотал: «Деревенщина».

Ивон Магала был не из тех, кто склоняется перед неизбежным. Параллельно с сельскохозяйственной деятельностью он остервенело учился. Вечером по субботам его можно было увидеть в муниципальной библиотеке. Он читал классиков и пытался выучить несколько фраз по-английски из учебника фонетики: «Good morning, sir. How are you, Sir? My name is Yvon».

Мать умерла, освободив его тем самым от жизни в Пезена. С тремя франками в кармане, зубной щеткой да несколькими местными картофелинами в сумке он отправился в Париж. Первые месяцы едва не уничтожили все его надежды. Он тщетно стучался во все двери – магазинов, предприятий и частных лавочек; никто не брал его на работу. Он ел с помоек ресторанов, спал, где придется. Иногда удавалось украсть кусок хлеба. Однажды, уже совсем обессилев, он присел на ступеньки большого здания на бульваре Османн. Это был Банк Индокитая. В подъезд входили и выходили люди в костюмах, с чистыми, сияющими лицами и прямыми спинами.

На следующий день и все последующие дни юноша возвращался туда и болтался возле здания. В конце концов его заметили. Ивон, лукаво глядя на собеседника, выдавал свой текст: «Good morning, sir. How are you, Sir? My name is Yvon». Как-то его остановил хорошо одетый мужчина, которого забавлял тощий мальчишка, лепечущий на правильном английском. Он задал парню несколько вопросов; ответы, казалось, его удовлетворили. Сердце Ивона бешено колотилось, готово было выскочить из груди; наконец, наконец что-то хорошее ему плывет в руки, он чувствовал это. «У меня есть для вас работа. Приходите завтра в восемь часов». Ивон возликовал.

На следующий день, вымытый так чисто, как только могло получиться в условиях бани-душа на улице Петито, он загодя примчался к подъезду банка. К нему вышел служащий и велел следовать за ним. Ивон, затаив дыхание от восхищения, пересек просторный холл, отделанный сверкающей плиткой, пришел в экстаз при виде мраморной лестницы. Потом они долго шли по коридору. Служащий остановился возле последней двери, открыл кладовку, достал ведро и швабру. «Начнешь с кабинета директора», – сказал он.

История о том, как человек, начав в Банке Индокитая уборщиком, дошел до директора банка, пройдя через все промежуточные должности – мальчика на побегушках, посыльного, бухгалтера, главного бухгалтера, – превратилась в легенду, сопровождающую личность Ивона. У Моны она вызывала бесконечное восхищение. «Труд, детка, только труд. Вот и все. Ну, и еще терпение». Время в сочетании с силой воли дает удивительные результаты. «Но чтобы все получилось, нужно приходить к финишу первым. Быть первым во всем – в школе, на экзаменах, на встречах с девушками».

На следующий день после их приезда, перед завтраком Ивон и Андре пили аперитив на веранде. Отец Моны хотел показать зятю специфику местной жизни, прежде чем он вступит в должность в понедельник на следующей неделе. Новая Каледония была совсем маленькой колонией, однако и здесь происходили интересные вещи. Кодекс индигената[9] был уничтожен 7 марта 1944 года. Начиная с 1946 года канаки получили полноправное французское гражданство. Под этим подразумевалось, что они могут голосовать, свободно передвигаться, обладать недвижимым и движимым имуществом, поступать в учреждения, а также имеют право создать свою партию – что они не преминули сделать.

– Вы уж понимаете, какая у них политическая ориентация… – сказал Ивон.

– Коммунисты?

[9] Особый правовой статус населения французских колоний.