И вот – свобода: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он провел рукой по ее затылку, «красавица моя…», спустился по шее, охватил рукой грудь, стал теребить соски. Прижал губы к ее губам, сжал ее сильнее в объятьях.

– Прости, – сказал он в последний раз, уже более настойчиво.

Они легли в постель и предались любви, словно бы ничего не произошло.

На влажных простынях, пропитанных душной каледонской ночью, под мерное похрапывание Андре Мона лежала без сна, глядя в потолок. Она выбрала отца. Эта идея не давала ей спать. Да, в споре между отцом и мужем она приняла сторону Ивона. Рядом с Ивоном она вновь становилась маленькой девочкой, любящей и восхищенной. Послушной. Рядом с Андре, кстати, тоже. Даже когда ей хотелось сыграть роковую женщину, она все равно в конце концов отступала. Она слишком любила мужчин. Отца. Мужа. Двух своих героев. Она дотронулась до щеки: та уже не болела. А не испугался ли Андре, что Ивон перехватит у него главную роль? Что бы он там ни говорил, этот пост в Нумеа он получил только благодаря отцу Моны. Она улыбнулась в темноте. Ну да, конечно. Андре боится ее потерять? Потерять безраздельное господство над ней? Это было очевидно. Он боится. Он так ее любит… Мона уснула, убаюканная приятной нежностью этой оптимистической гипотезы.

Палитра зеленого цвета казалась неисчерпаемой – от глубокого сине-зеленого сосен до бутылочно-зеленого араукарий, от салатного оттенка пальмовых листьев до бледного цвета мха. Вот такой ковер покрывал окрестные склоны гор. Вдали простиралась бухта Нумеа, и яркая морская лазурь подчеркивала оттенки зелени. Там и сям на этом фоне мелькали разноцветные искорки, освещая Птичий Холм: белый дурман, желтые и розовые аламанды, багровые шпороцветники, огненно-красные гибискусы. Справа металлическая стрела вонзалась в небо – маяк.

Вилла с красной крышей, которая была естественным образом переименована в Птичью виллу, состояла из трех просторных спален, просторного зала с присоединенной к нему кухней с подсобной комнатой для слуг и – высший шик – современной ванной комнаты. В день переезда Андре немедленно расставил в библиотеке сочинения своего любимого Морраса и романы Пьера Дрие ла Рошель.

– Вот послушай, Мона, – говорил он, открывая «Блуждающие огоньки», – как это тонко и возвышенно: «Мужчина живет только в борьбе, мужчина живет, только когда рискует жизнью».

После некоторого колебания, столь краткого, что он сам его даже не заметил, он добавил на полку Библию. Им понадобилось полдня, чтобы разложить все по местам, полдня под палящим, плавящимся солнцем.

Когда, наконец, грузчики ушли, Андре помахал перед Моной пакетом, который он тут же спрятал за спиной.

– А что там?

Он улыбнулся непроницаемо, как сфинкс.

– Ну, Андре, скажи мне, пожалуйста! Что там такое? – Она выпрашивала, как маленькая девочка.

Он вытянул руку, погладил ее по волосам.

– Нравится тебе в этом доме?

Вместо ответа она покрыла его руки поцелуями. Вдруг раздался какой-то шум. Они так и подскочили от неожиданности. Звук доносился из сада.

– Это кошка, – сказал Андре.

– А может, дикий зверь? – спросила она с мнимым детским испугом, изобразив на лице ужас.

– Ты боишься диких зверей? Правда? – С угрожающим видом он надвинулся на нее и грубо обхватил. Она гортанно захохотала, падая в его объятия.

Он протянул ей пакет.

Она развернула упаковку и обнаружила статуэтку, прелестную стеклянную статуэтку, изображающую попугая. Она любовалась яркими перьями, тонкими линиями клюва, круглым любопытным глазом. Когти больше были похожи на орлиные, ну и не важно – птица была великолепна. Она бросилась на шею к мужу, погладила птицу. Влюбленно посмотрела ему в глаза. Он повел ее в комнату. Забыв закрыть дверь, они любили друг друга на новом матрасе, еще завернутом в целлофан.

«Слишком много противоречий». Так определяла Эвелин отношения своих родителей. Доминирование и подчинение, детские игры и завышенные оценки. Она даже и себя чувствовала, особенно в юности, вовлеченной в эту систему поведения. Драма. Театр. Все на надрыве, потому что именно так они представляли себе любовь, – а те, кто этого не понимал, довольствовались теплой водицей. Она рассказывала мне, что как-то вечером, поссорившись с первым мужем, она изобразила, что режет себе вены лезвием бритвы. При этом она выкрикивала не имя своего мужа, а имя своей первой любви: «Фидель! Фидель!». Кровь алела на ее запястьях, и она смеялась сквозь слезы, а он совершенно ничего не понимал. «Я вела себя как демоническая личность». Она коллекционировала мужчин и считала, что имеет на это право, – она ведь за него сражалась. И вдруг в один прекрасный день все изменилось. Один цикл закончился, другой начался. Второй брак, но прежде всего такая вот необыкновенная любовь, любовь на всю жизнь.

«Ты считаешь, что человек может измениться?» – спросила я ее. Жизнь ее матери и ее жизнь доказывали, что это возможно. Но я не помню, что же она мне ответила. И, кстати, задавала ли я вообще этот вопрос? Может быть, просто эта мысль возникла в моей голове, да так там и осталась, заблокированная, как шар в лузе? Впрочем, какая разница. Думаю, она, скорей всего, ответила бы мне: измениться, не измениться – это все ерунда. Что действительно важно – нужно работать над собой, строить свою личность.

Рано утром Мона ходила купаться в Тихом океане, бродила по мягкому песку в бухте Вата, лежала у моря в Лимонной бухте, гуляла вдоль мангровой рощи. Люси тоже восхищали эти прогулки. Дух захватывало от неземной красоты огромных пляжей на Сосновом острове. Никогда она не видела такой прозрачной, такой чистой воды. Она плавала, касаясь рукой янтарных панцирей морских черепах. Мало-помалу Индокитай стирался из ее памяти; Ивон и Гийеметта задаривали ее подарками; родители наслаждались новой жизнью; вскоре она, возможно, совсем забудет Сайгон. В конце дня Люси часто просила маму сводить ее на прогулку в сторону Дониамбо. Там были никелевые заводы. «Люси! Что за ужас, меня тошнит! Пойдем отсюда». Она говорила матери: «Да-да, идем». Она говорила матери: «Да», но медлила, вдыхая тошнотворный химический запах, который почему-то опьянял ее не меньше, чем запах нежных цветов франжипани.

Прошло несколько недель, и для Люси взяли няню – Розали. Она отличалась от других чернокожих кандидаток приветливостью, добродушием и религиозным пылом: огромный золотой крест болтался между ее больших эбеновых грудей, подскакивал при каждом взрыве хохота. Ее рекомендовала Моне одна прихожанка во время мессы, и Мона рассказала об этом Андре, который ни разу не сходил в церковь с того самого момента, как они приехали на Нумеа. Дела, заботы колоний, служба на благо Франции – все эти вещи были важнее, чем встреча с кюре. Люси это беспокоило. А не может ли Бог наказать папу за то, что он отлынивает от участия в службе? Это Ему ведь наверняка не нравится. По вечерам она молилась за отца. «Боженька, дорогой, сделай так, чтобы папа ходил вместе с нами на мессу. Аминь». С толстухой-няней девочка забыла все свои прежние страхи. Та зацеловывала ее, и ласкала, и учила ее гимнам, которые они вместе распевали.

Странно, но Мона восприняла ее в штыки. Что-то не нравилось ей в этой женщине: может быть, ее разболтанная походка, может, ее ломаный французский, а может, общий ее облик, слишком много плоти, эти груди, ягодицы, живот – короче, сама сексуальность. Беременность уже была весьма заметна, и Андре больше не притрагивался к ней, как будто испытывал отвращение к ее телу, носящему в себе новую жизнь. Она ревновала. Есть ли у него секретарша? Общается ли он с женами других чиновников? Иногда она погружалась пристальным взглядом в его глаза, искала в них знаки измены. Но нет. Он, очевидно, просто полностью был захвачен работой.

Когда он возвращался домой по вечерам, он интересовался:

– Как поживают жена и сын?

Теперь она трепетала при мысли, что может родиться девочка.

– Ты совершенно не несешь за это ответственности! – уверяла ее мать, зашедшая на чашку чая. – Но у тебя живот острый, выпирает вперед, это точно мальчик! У меня такой же был с Аленом.

Ее взгляд устремлялся куда-то вдаль, Мона вздыхала. Ален, ее маленький братик, умер в два года, подавившись яблоком.