Дом у голубого залива. Крутой вираж. Токийская осень. Вытащить из петли: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Я не знаю, что ты сделал, — отозвалась она, — но знаю, что это было очень давно. В другом мире.

— Мне нравились операции в тылу армии Северного Вьетнама — для них годился далеко не всякий. Я участвовал больше чем в двадцати миссиях в «страну индейцев» и был одним из самых молодых командиров. И мы с моими ребятами были очень близки. Мы могли вдвадцатером сражаться с целой вьетнамской дивизией, и я знал, что никто из них не побежит. А они знали, что не побегу я. Понимаешь, что это значит для мальчишки, который всегда был изгоем, потому что он — полукровка? — Теперь я говорил быстрее. — Когда так глубоко залезаешь в грязь, остаться чистым нельзя. Со временем каждый доходит до края. Твоих людей разрывают надвое мины «Прыгучая Бетти». Ты держишь на руках то, что от них осталось, в последние мгновения их жизни и говоришь: «Все будет хорошо», а они плачут, и ты плачешь, и потом они умирают. А ты уходишь, облепленный их внутренностями.

Потерь становится все больше, и отчаяние — ярость, удушающая ярость, — все нарастает и нарастает. А потом, в один прекрасный день, ты идешь по деревне. Ты находишься в зоне свободного огня, а это означает, ты должен считать вьетконговцем всякого, кто не доказал, что он тебе друг, — и соответственно с ним обходиться. Разведка сообщила, что эта деревня кормит вьетконговцев, что через нее проходит канал поставок оружия. Жители бросают на тебя угрюмые взгляды, и какая-нибудь мама-сан говорит: «Эй, Джо, иди поимей свою мать» — какое-нибудь дерьмо в этом роде. А ты два часа назад потерял еще одного друга, подорвавшегося на мине. И поверь, кто-нибудь за это да заплатит. — Я сделал два глубоких вдоха. — Останови меня, а то ведь я стану рассказывать и дальше.

Мидори молчала.

— Деревня называлась Ку-Лаи. Жителей мы согнали в кучу, их было сорок-пятьдесят, включая женщин и детей. Дома сожгли, домашний скот перестреляли. Что нам было теперь делать с этими людьми? Командир по рации, не знаю, кто это был, сказал: «Сотрите их».

Я молчал, и он повторил: «Сотрите их». Ну так вот, одно дело убить кого-то под горячую руку, и совсем другое — совершить убийство хладнокровно* потому что оно санкционировано старшим чином. «Кого стереть?» — спрашиваю я. А он говорит: «Всех. До единого». Я в ответ: «Здесь около пятидесяти человек, среди них женщины и дети». А он снова: «Сотрите их». «Могу я узнать ваше имя и звание?» — говорю, поскольку я вовсе не собирался убивать этих людей лишь потому, что чей-то голос по радио велел мне сделать это. «Сынок, — отвечает голос, — вы в зоне свободного огня. А теперь делай, что тебе говорят».

Я сказал, что не стану делать этого, не убедившись предварительно в его полномочиях. Тогда к разговору подключились еще двое, заявивших, что по званию они выше первого. Один из них говорит: «Вы получили приказ от людей, уполномоченных отдавать такие приказы главнокомандующим Вооруженными силами Соединенных Штатов. Выполняйте приказ, или вы ответите за его невыполнение».

Я вернулся к команде, охранявшей крестьян. И пересказал весь разговор. У меня был друг, которого все звали Чокнутым. Вот он и говорит: «Стереть так стереть». И заорал на крестьян: «Все на землю!» Крестьяне подчинились. А Джимми упирает приклад в плечо и начинает расстреливать их. Потом и кое-кто из ребят поднимает винтовки. И уже через несколько минут все мы разряжаем обоймы в этих людей, буквально разрывая их на куски.

Мой голос был по-прежнему ровен, я смотрел прямо перед собой.

— Если б я мог повернуть время вспять, я бы остановил эту бойню. Правда остановил бы. А так воспоминания изводят меня. Я бегу от них уже двадцать пять лет, но это все равно что пытаться оторваться от собственной тени.

Я представил себе, как она думает: я спала с чудовищем.

— Лучше бы ты мне этого не рассказывал, — произнесла Мидори, подтвердив мои подозрения.

Я пожал плечами:

— Может, и лучше, что ты теперь знаешь.

— Это не то, что я имела в виду. Эта история надрывает душу. Тяжко слушать, через что тебе пришлось пройти. Никогда не думала, что в войне столько... личного.

— О, личного было много. С обеих сторон. Были, например, особые медали для вьетконговцев, убивших американца. А доказательством его заслуг служили отрубленные головы.

Она прикоснулась к моему лицу, и я увидел у нее в глазах сострадание.

— Ты был прав. Ты прошел через кошмар.

— Самого-то прелестного я тебе не рассказал. Согласно разведданным, деревня была оплотом Вьетконга? Фигня. Там не было ни туннелей, ни тайников с оружием или рисом. Не было даже следов от шин, а нам хватило бы нескольких секунд, чтобы выяснить это, перед тем как начать убивать.

— Но ты же, наверное, с ума сходил от страха.

Я чувствовал, что она вглядывается мне в лицо. Ну и ладно. После стольких лет все эти слова утратили для меня значение — просто звуки, лишенные содержания.

Мидори сказала:

— Я дружила с девушкой, ее звали Мика. Она на машине сбила девочку. Мика ехала медленно, сорок километров в час, а девочка вылетела на велосипеде прямо у нее перед машиной. Сделать ничего было нельзя.

На определенном уровне я понимал, о чем она говорит. Да я и всегда это знал, даже до того, как меня отправили на психиатрическое обследование. Лекаришка, с которым меня заставили побеседовать, сказал примерно то же самое: «Как вы можете винить себя за обстоятельства, над которыми были не властны?»

Хорошо помню этот разговор. Помню, как слушал херню, которую он нес, его попытки вызвать меня на откровенность и злили, и забавляли меня. В конце концов я спросил: «Вам когда-нибудь случалось убивать человека, док?» Он не ответил, и я ушел от него. Не знаю, какую он дал мне оценку, но из группы меня не выставили. Это случилось гораздо позже.

— Ты все еще работаешь на этих людей?

— Кое-какие связи с ними я сохранил, — ответил я.

— Зачем? — спросила она, помолчав. — Зачем сохранять связи с тем, что насылает на тебя страшные сны?

— Трудно объяснить. После войны я обнаружил, что не могу вернуться к жизни, которую когда-то оставил. Все, что я делал, оправдывалось войной. Поэтому мне нужно было продолжать воевать.

— Но ты же не можешь провоевать всю жизнь, Джон.