— Да потому, что думают, будто этот проклятый диск у вас. Или вы знаете, где он.
— Ну так я не знаю! Я вообще ничего не знаю!
Мы уже стояли, тяжко дыша и пожирая друг друга глазами. Потом она сказала:
— Вам на меня вообще наплевать.
— Это неправда.
— Правда! С меня хватит. Вы даже не сказали, кто вы.
Она схватила сумку и начала запихивать в нее свои вещи.
— Мидори, послушайте. — Я вцепился в сумку. — Вы мне вовсе не безразличны.
— Почему я должна вам верить, если вы мне не верите? Я ничего не знаю!
Я вырвал у нее из рук сумку:
— Хорошо, я вам верю.
— Ни черта вы не верите! Отдайте сумку. Отдайте!
Я спрятал сумку за спину. Какой-то недолгий миг она смотрела на меня неверящими глазами, а потом принялась лупить кулачками в грудь. Я уронил сумку и, чтобы остановить удары, обхватил Мидори руками.
Я так и не смог вспомнить впоследствии, как все случилось. Мидори боролась со мной, я пытался удержать ее. Потом меня вдруг пронзило ощущение ее тела, и тут мы поцеловались.
Мы любили друг друга на полу, в изножье кровати. По временам любовь наша походила на продолжение драки. В спине моей пульсировала боль, однако боль эта была почти сладкой.
Когда все закончилось, я стянул с кровати покрывала и набросил их на нас. Мы сидели, привалившись спинами к кровати.
— Ёката, — сказала она. — Это было хорошо. Лучше того, что ты заслуживаешь.
Я пребывал в состоянии несколько сумеречном. Такого со мной не случалось давно.
— И все равно ты мне не доверяешь, — продолжала она. — И это обидно.
— Это не недоверие, Мидори. Это... — Тут я примолк. — Я верю тебе. Прости, что так на тебя давил.
— Я про твой сон.
— Я не могу, Мидори. Я об этих вещах никогда не рассказываю.
— Тебе необходимо выговориться, — произнесла она. — И я хочу, чтобы ты все мне рассказал.
Я опустил взгляд на смятые простыни и покрывала.
— Мама была католичкой, — сказал я. — Когда я был мальчишкой, она часто брала меня с собой в церковь. Я ходил к исповеди, рассказывал священнику обо всех своих похотливых мыслях, о драках, о ребятах, которых ненавидел. Поначалу это походило на вырывание зуба, потом я втянулся. Но все это было до войны. На войне я делал такое... в чем исповедаться невозможно.
— Если ты не дашь выхода своим мыслям, они источат тебя изнутри, как яд.
Мне вдруг захотелось рассказать ей все.
Что с тобой? — подумал я. Ты хочешь ее оттолкнуть?
Может быть, так оно будет лучше всего. И когда я заговорил, голос мой был сух и ровен.
— Я говорю о зверствах.