Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Русская живопись претерпела коренную трансформацию благодаря французскому влиянию в Академии художеств. До 1750 года искусство было почти полностью религиозным, в основном состояло из икон, написанных на дереве в технике дистемпера или фрески. Французские наклонности Екатерины II и ввоз ею французских и итальянских художников и картин вскоре привлекли русских к подражанию; они перешли от дерева к холсту, от фрески к маслу, от религиозных к светским сюжетам — «истории», портретам, пейзажам и, наконец, жанру.

При Павле и Александре четыре художника достигли совершенства. Владимир Боровиковский, возможно, по совету мадам Виже-Лебрен (которая писала картины в Петербурге в 1800 году), находил привлекательных натурщиц среди молодых придворных женщин, с их веселыми или задумчивыми глазами, гордой грудью и струящимися платьями;33 Но он также застал стареющую Екатерину в момент простоты и невинности, которых едва ли можно было ожидать от царственной нимфоманки; и он оставил, в безжалостном настроении, обескураживающий портрет «Неизвестная женщина с головным убором»,34 которая, вероятно, является мадам де Сталь, кружащей по Европе, спасаясь от Наполеона.

Феодор Алексеев, отправленный в Венецию на должность декоратора, вернулся и стал одним из выдающихся русских пейзажистов. В 1800 году он сделал серию картин и рисунков Москвы, по которым мы можем судить об облике города до того, как патриотические поджоги Ростопчина сожгли треть его под носом у Наполеона.

Сильвестр Щедрин, сын вышеупомянутого скульптора, любил природу больше, чем женщин, как вдохновение для своей кисти. Отправленный в 1818 году в Италию для изучения искусства, он влюбился в солнце, бухты, берега и леса Неаполя и Сорренто и прислал оттуда пейзажи, от которых в Петербурге, должно быть, стало вдвойне холодно.

Орест Адамович Кипренский (1782–1836) наиболее близко подошел к величию среди русских живописцев своего времени. Незаконнорожденный сын крепостной женщины, он был усыновлен ее мужем, получил свободу и, благодаря случайности, поступил в Академию художеств. Один из его первых и лучших портретов — портрет приемного отца, написанный в 1804 году, когда художнику было всего двадцать два года; кажется невероятным, что столь юный человек должен был достичь и понимания, и мастерства, чтобы увидеть и передать в одном портрете силу тела и характера, которая сделала Суворова и Кутузова, и которая вела победоносных русских из Москвы в Париж в 1812–13 годах. Совершенно иным является портрет Кипренского (1827) поэта Пушкина — красивого, чувствительного, сомневающегося, с десятком шедевров в голове. Опять же уникально изображение в полный рост (1809) кавалерийского офицера Евграфа Давыдова — великолепный мундир, гордый вид, одна рука на шпаге, как у верховного судьи. А в 1813 году, в совершенно ином мире, портрет молодого Александра Павловича Бакунина — неизвестного родственника Михаила Александровича Бакунина, который через поколение изводил Карла Маркса различными абсолютами и основал нигилистическое движение в России. Сам Кипренский был в некотором роде бунтарем, сочувствовал восстанию декабристов в 1825 году, был отмечен как социальный бунтарь и искал убежища во Флоренции, где галерея Уффици попросила его написать автопортрет. Он умер в Италии в 1836 году, оставив последующим поколениям россиян признание его как величайшего русского художника своего времени.

VII. РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА

При Екатерине Великой русская литература и расцвела, и пришла в упадок. Редко какая правительница с таким энтузиазмом отдавалась чужой культуре и так заметно завоевывала ее живых лидеров, как при Екатерине II, когда она влюбилась в Просвещение и ловко призвала Вольтера, Дидро и Фридриха Мельхиора фон Гримма в качестве красноречивых защитников России во Франции и Германии. Но наступила революция, все троны дрогнули, и боги Просвещения были отброшены как крестные отцы гильотины. При русском дворе по-прежнему говорили на французском языке XVIII века, но русские писатели провозглашали красоту русского языка, а некоторые, по словам госпожи де Сталь, «применяли эпитеты глухой и немой к людям, не знающим русского языка».35 Возникла могучая ссора, ставшая национальной дуэлью, между поклонниками иностранных образцов в литературе и жизни и защитниками отечественных нравов, манер, предметов, речи и стиля. Этот «славянофильский» дух был понятным и необходимым самоутверждением национального ума и характера; он открыл дорогу потоку русского литературного гения в XIX веке. Значительный импульс ему дали войны Александра и Наполеона.

Сам Александр символизировал этот конфликт через свой дух и историю. Он был очень чувствителен к красоте в природе и искусстве, в женщине и в самом себе. Он признавал в искусстве двойное чудо — длительность, придаваемую преходящей красоте или характеру, и озаряющее значение, извлекаемое из беспорядочной реальности. Влияние Ла Арпа и франкофильского двора сделало внука немецкой Екатерины джентльменом, соперничающим с любым галлом по манерам и образованию. Он, естественно, поддерживал усилия Карамзина и других, направленные на внедрение французских граций и тонкостей в русскую речь и уклад. Его дружба с Наполеоном (1807–10) поддерживала эту западную склонность; конфликт с Наполеоном (1811–15) затронул его русские корни и обратил его к сочувствию Александру Шишкову и славянофилам. В каждом из этих настроений царь поощрял авторов пенсиями, синекурами, наградами или подарками. Он заказывал государственное издание важных трудов по литературе, науке или истории. Он субсидировал переводы Адама Смита, Бентама, Беккариа и Монтескье. Узнав, что Карамзин хочет написать историю России, но боится, что при этом умрет с голоду, Александр выдал ему пособие в две тысячи рублей и приказал казначейству финансировать издание его томов.36

Николай Михайлович Карамзин (1766–1826) был сыном татарского помещика в Симбирской губернии на нижней Волге. Он получил хорошее образование, выучил немецкий и французский языки и отправился во всеоружии в восемнадцатимесячное путешествие по Германии, Швейцарии, Франции и Англии. Вернувшись в Россию, он основал ежемесячное обозрение «Московский журнал», самым привлекательным содержанием которого были его собственные «Письма русского путешественника». В его легком и изящном стиле, описывающем не только увиденные предметы, но и пробужденные в нем чувства, проявилось влияние Руссо и русская склонность к сентиментальности. Карамзин пошел дальше по романтической линии в своей повести «Бедная Лиза» (1792): крестьянская девушка, соблазненная и покинутая, кончает жизнь самоубийством. Хотя повесть не претендовала на вымысел, место, где утопилась Лиза, стало местом паломничества русской молодежи.37

Карамзин успел отметиться практически во всех областях литературы. Его стихи, бессовестно романтические, находили широкую аудиторию. Как критик он шокировал славянофилов, заменяя французскими или английскими терминами то, что казалось его изъезженному уху неуклюжим, неточным или какофоничным в русских терминах и выражениях. Шишков осудил его как предателя родины. Карамзин стоял на своем и победил: он очистил и расширил русский язык, примирил его с музыкой и передал очищенный и отточенный инструмент Пушкину и Лермонтову.

Карамзин одержал верх по другой причине: он практиковал то, что проповедовал, в двенадцати томах, составляющих первую настоящую «Историю России». Финансовая помощь правительства позволила ему посвящать этой работе почти все свое свободное время. Он разумно заимствовал материалы у ранних летописцев, согревал их холодные факты эмоциями и украшал длинное повествование ясным и плавным стилем. Когда появились первые восемь томов (1816–18), изданные тиражом в три тысячи экземпляров, они были распроданы за двадцать пять дней. Эта книга не могла соперничать с историями Вольтера, Юма или Гиббона; она была откровенно патриотической и рассматривала абсолютную монархию как правильное правительство народа, борющегося за свою жизнь против безжалостного климата и варварских захватчиков и вынужденного создавать законы по мере их распространения. Но для поэтов и романистов последующих поколений она оказалась драгоценным материалом; здесь, например, Пушкин нашел историю Бориса Годунова. Она скромно разделила с отпором Наполеона от Москвы подъем русского духа, чтобы сыграть свою блестящую и уникальную роль в литературе и музыке девятнадцатого века.

Иван Андреевич Крылов (1769–1844) был Эзопом, как Карамзин был Геродотом, этой александрийской весны. Сын бедного армейского офицера, он, возможно, перенял из военных лагерей ту нескромную речь и сатирическую остроту, которые придали его комедиям остроту, доведя их до крови. Когда это заставило его замолчать, он ушел из литературы в более практические занятия — репетитор, секретарь, профессиональный игрок в карты, азартный игрок… Затем, в 1809 году, он выпустил книгу басен, которая заставила всю грамотную Россию смеяться над всем человечеством, кроме читателя. Некоторые из этих историй, как это часто бывает в баснях, перекликаются с более ранними баснописцами, в частности с Лафонтеном. Большинство из них — устами львов, слонов, ворон и прочих философов — излагали народную мудрость народным языком, разбитым на амбивалентные ямбические стихи любой удобной длины. Крылов заново открыл секрет великого баснописца: единственная внятная мудрость — крестьянская, и искусство ее состоит в том, чтобы за притворством найти «я». Крылов разоблачал пороки, глупость, коварство и продажность людей и считал сатиру таким же хорошим воспитателем, как месяц тюрьмы. Поскольку только исключительный читатель мог подумать, что речь идет о нем самом, публика охотно покупала маленький томик — сорок тысяч экземпляров за десять лет в стране, где умение читать было предметом гордости. Крылов периодически прикладывал руку к этой жиле, опубликовав еще девять томов басен в период с 1809 по 1843 год. Правительство, благодарное за общий консерватизм Крылова, предоставило ему вспомогательную должность в публичной библиотеке. Он занимал ее, ленивый и довольный, пока однажды, на семьдесят пятом году жизни, не съел слишком много куропаток и не умер.38

VIII. АЛЕКСАНДР И НАПОЛЕОН: 1805–12 ГГ

Они пришли к власти почти одновременно, и оба насильственным путем: Наполеон — 9 ноября 1799 года, Александр — 24 марта 1801 года. Их близость во времени превзошла разделение в пространстве: как две противоборствующие силы в клетке, они наращивали мощь, пока не разорвали Европу на части, сначала войной при Аустерлице, затем миром при Тильзите. Они соперничали за Турцию, потому что каждый из них думал овладеть континентом с Константинополем в качестве ключа; каждый по очереди ухаживал за Польшей, потому что она была стратегическим мостом между Востоком и Западом; война 1812–13 годов велась, чтобы решить, кто из них овладеет Европой и, возможно, завоюет Индию.

Александр, двадцатичетырехлетний юноша, столкнувшись в 1801 году со старым в сутяжничестве клубом держав, колебался в своей внешней политике, но неоднократно продлевал свое правление. Он чередовал войну и мир с Турцией, присоединил Грузию в 1801 году и Аляску в 1803 году, заключил союз с Пруссией в 1802 году, с Австрией в 1804 году, с Англией в 1805 году. В 1804 году его министр иностранных дел разработал для него план раздела Османской империи.39 Он восхищался деятельностью Наполеона в качестве консула, осуждал его за казнь Дуэ д'Энгиена, присоединился к Австрии и Пруссии в разорительной войне против узурпатора (1805–06), встретил и поцеловал его в Тильзите (1807) и согласился с ним, что половины Европы достаточно для каждого из них до дальнейших распоряжений.

Каждый из них покидал Тильзит с уверенностью в том, что одержал большую дипломатическую победу. Наполеон убедил царя отказаться от Англии и взять в союзники Францию, а также ввести континентальную блокаду против британских товаров. Александр, оставшийся беззащитным после разгрома своей главной армии под Фридландом, спас свое королевство от разорительного вторжения, отказавшись от одного союзника в пользу более сильного и обеспечив себе свободу действий в отношениях со Швецией и Турцией. Армия и столица Наполеона рукоплескали его военным и дипломатическим триумфам. Александр, вернувшись в Петербург, застал почти всех — семью, двор, дворянство, духовенство, купцов и население — потрясенными тем, что он подписал унизительный мир с разбойником-атеистом. Некоторые писатели, такие как Ф. Н. Глинка и граф Федор Ростопчин (будущий губернатор Москвы), опубликовали статьи, в которых объясняли, что Тильзитский мир был лишь перемирием, и обещали, что война с Наполеоном будет возобновлена при удобном случае и будет вестись до его окончательного уничтожения.40

Деловые круги присоединились к осуждению мира, поскольку для них он означал принуждение России к континентальной блокаде. Продажа российских товаров в Британию и импорт британских товаров в Россию были жизненно важными элементами их процветания; запрет на такую торговлю разорил бы многих из них и нарушил бы экономику страны. И действительно, в 1810 году российское правительство приблизилось к банкротству.

Александр потерял доверие и ужесточил свое правление. Он восстановил цензуру слова и печати и отказался от своих планов реформ. Его либеральные министры — Кочубей, Чарторыйский, Новосильцов — подали в отставку, а двое из них покинули Россию. Затем, в 1809 году, в последней попытке освободиться от течений консерватизма, которые поднимались вокруг него, он взял в качестве своего любимого советника почти безрассудного реформатора, который предложил царю подчиниться конституционному правительству.

Граф Михаил Михайлович Сперанский начал свою жизнь в 1772 году как сын сельского священника. Он увлекся наукой и дослужился до профессора математики и физики в петербургской семинарии, когда его труды привлекли внимание царевича Александра. В 1802 году он был назначен в Министерство внутренних дел, находившееся под началом реформатора Кочубея. Там он проявил такую способность к упорному труду и составлению внятных отчетов, что царь поручил ему руководство кодификацией российских законов. Когда Александр отправился на вторую встречу с Наполеоном в 1808 году, он взял Сперанского с собой как «единственную ясную голову в России».41 Неизвестная история гласит, что когда Александр спросил его, что он думает о государствах, находившихся в то время под контролем Наполеона, Сперанский проницательно ответил: «У нас люди лучше, но у них учреждения лучше».42 Вернувшись в Петербург, царь передавал своему новому фавориту все больше и больше власти, пока они не задумались о всеобщем переустройстве российского правительства.

Сперанский хотел покончить с крепостным правом, но признал, что в 1809 году это сделать невозможно. Однако, возможно, помня об аналогичном шаге Штейна в Пруссии, он предложил подготовительный указ, разрешающий всем сословиям покупать землю. Следующим шагом, по его мнению, должно было стать избрание всеми владельцами недвижимости в каждой волости местной думы (совета), которая контролировала бы городские финансы, назначала местных чиновников, избирала делегатов и представляла рекомендации в уездную думу; та назначала бы уездных чиновников, предлагала бы уездную политику и направляла делегатов и рекомендации в губернскую думу, которая направляла бы делегатов и рекомендации в национальную думу в Петербурге. Только царь имел право определять законы, но национальная дума имела право предлагать законы на его рассмотрение. Между думой и правителем находился назначаемый им консультативный совет, который помогал ему в управлении и законодательстве.

Александр в целом одобрил план, но ему мешали другие силы в государстве. Дворянство чувствовало себя под угрозой; оно не доверяло Сперанскому как простолюдину, обвиняло его в пристрастности к евреям43 и преклонении перед Наполеоном и намекали Александру, что его амбициозный министр стремится стать силой, стоящей за троном. Бюрократия присоединилась к нападкам, в основном потому, что Сперанский убедил царя издать указ (6 августа 1809 года), требующий университетского образования или сдачи строгого экзамена для занятия высших административных должностей. Александр находился под достаточным влиянием, чтобы признать, что международная ситуация не позволяет проводить существенные эксперименты в правительстве.

Отношения с Францией испортились из-за брака Наполеона с австрийской эрцгерцогиней и захвата им (22 января 1811 года) герцогства Ольденбургского, герцог которого приходился тестем сестре царя. Наполеон объяснил, что герцог отказался закрыть свои порты для британских товаров, и что ему была предложена компенсация.44 Александру не нравилось, что Наполеон создал великое герцогство Варшавское так близко к ранее принадлежавшей России польской территории; он опасался, что в любой момент Наполеон возродит враждебное России Польское королевство. Он решил, что для обеспечения единства страны за его спиной он должен пойти на уступки дворянству и купечеству.

Он знал, что британские товары — или товары из британских колоний — ввозились в Россию по бумагам, подделанным русскими торговцами или чиновниками, удостоверявшим, что материал американский и, следовательно, допустимый; Александр разрешил это, и часть его прошла через Россию в Пруссию и другие страны.45 Наполеон через русского министра в Париже направил царю гневный протест. Александр указом от 31 декабря 1810 года разрешил ввоз английских колониальных товаров, снизил тариф на них и повысил тариф на товары из Франции. В феврале 1811 года Наполеон отправил ему просительное письмо: «Ваше Величество больше не питает ко мне никакой дружбы; в глазах Англии и Европы наш союз больше не существует».46 Александр ничего не ответил, но мобилизовал 240 000 солдат в различных точках западного фронта.47 По словам Коленкура, еще в мае 1811 года он смирился с войной: «Возможно, и даже вероятно, что Наполеон нас победит, но это не принесет ему мира….. У нас есть огромные пространства, куда можно отступить….. Мы оставим ведение войны нашему климату, нашей зиме…Я скорее удалюсь на Камчатку, чем уступлю какие-либо из моих владений».48

Теперь он был согласен с английскими дипломатами в Петербурге, а также со Штейном и другими прусскими беженцами при его дворе, которые уже давно говорили ему, что цель Наполеона — подчинить себе всю Европу. Чтобы объединить нацию, Александр отказался от реформ и предложений о реформах, которые отталкивали от него самые влиятельные семьи; даже простой народ, по его мнению, не был к ним готов. 29 марта 1812 года он отстранил Сперанского не только от должности, но и от двора, от Петербурга, предоставив все большее внимание консервативному графу Алексею Аракчееву. В апреле он подписал договор со Швецией, согласившись поддержать шведские притязания на Норвегию. Он отправил секретное распоряжение своим представителям на юге заключить мир с Турцией, даже ценой отказа от всех русских претензий на Молдавию и Валахию; все русские армии должны быть готовы к обороне от Наполеона. Турция подписала мир 28 мая.

Александр понимал, что рискует всем, но все чаще обращался к религии как к опоре в эти дни напряжения и принятия решений. Он молился и ежедневно читал Библию. Он находил утешение и силу в ощущении того, что его дело справедливо и получит божественную помощь. Теперь Наполеон представлялся ему принципом и воплощением зла, властолюбивым анархом, ненасытно идущим от власти к еще большей власти. Только он, Александр, опираясь на одурманенный Богом народ и дарованное Богом безбрежное пространство, мог остановить этого опустошителя, спасти независимость и древний порядок Европы и вернуть народы от Вольтера к Христу.

21 апреля 1812 года он покинул Санкт-Петербург в сопровождении лидеров своего правительства и молитв своего народа и отправился на юг, в Вильно, столицу русской Литвы. Он прибыл туда 26 апреля; и там, с одной из своих армий, он ждал Наполеона.

КНИГА V. ФИНАЛ 1811–15

ГЛАВА XXXV. В Москву 1811–12

I. КОНТИНЕНТАЛЬНАЯ БЛОКАДА

Непосредственной причиной франко-русской войны 1812 года стал отказ России продолжать соблюдать континентальную блокаду, объявленную Берлинским декретом Наполеона от 21 ноября 1806 года. Этот декрет представлял собой план Наполеона по закрытию всех портов и побережий европейского континента от ввоза британских товаров. Его целью было заставить Великобританию прекратить блокаду, которую она объявила (16 мая 1806 года) всех контролируемых Францией портов от Бреста до Эльбы; прекратить вмешательство Великобритании в морскую торговлю Франции; добиться восстановления французских колоний, захваченных Великобританией; и прекратить финансирование Великобританией континентальных государств в их войнах против Франции.