Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом «Книжный импорт».

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

КНИГА I. ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ 1789–99

ГЛАВА I. Предпосылки революции 1774–89 гг.

I. ФРАНЦУЗСКИЙ НАРОД

ФРАНЦИЯ была самой густонаселенной и процветающей страной в Европе. Россия в 1780 году насчитывала 24 миллиона жителей, Италия — 17 миллионов, Испания — 10 миллионов, Великобритания — 9 миллионов, Пруссия — 8,6 миллиона, Австрия — 7,9 миллиона, Ирландия — 4 миллиона, Бельгия — 2,2 миллиона, Португалия — 2,1 миллиона, Швеция — 2 миллиона, Голландия — 1,9 миллиона, Швейцария — 1,4 миллиона, Дания — 800 тысяч, Норвегия — 700 тысяч, Франция — 25 миллионов.1 Париж был крупнейшим городом Европы с населением около 650 000 человек, самым образованным и самым возбудимым в Европе.

Население Франции делилось на три сословия: духовенство, около 130 000 человек.2 Революция была попыткой этого экономически растущего, но политически ущемленного третьего сословия добиться политической власти и социального признания, соответствующего его растущему богатству. Каждый из классов был разделен на подгруппы или слои, так что почти каждый мог наслаждаться видом людей, стоящих ниже его.

Самым богатым сословием была церковная иерархия — кардиналы, архиепископы, епископы и аббаты; самыми бедными были пасторы и викарии в сельской местности; здесь экономический фактор перешел границы доктрины, и в революцию низшее духовенство объединилось с простолюдинами против своих собственных начальников. Монашеская жизнь потеряла свою привлекательность; бенедиктинцы, насчитывавшие 6434 человека во Франции 1770 года, сократились до 4300 в 1790 году; девять орденов «религиозных» были распущены к 1780 году, а в 1773 году было распущено Общество Иисуса (иезуиты). Религия в целом пришла в упадок во французских городах; во многих городах церкви были полупустыми, а среди крестьянства языческие обычаи и старые суеверия активно конкурировали с доктринами и обрядами Церкви.3 Однако монахини по-прежнему активно занимались преподаванием и уходом за больными, их почитали и богатые, и бедные. Даже в ту скептическую и практичную эпоху были тысячи женщин, детей и мужчин, которые смягчали буфеты жизни благочестием, подпитывали свое воображение рассказами о святых, прерывали череду утомительных дней святыми ритуалами и отдыхом, а в религиозных надеждах находили успокоение от поражений и убежище от недоумения и отчаяния.

Государство поддерживало Церковь, потому что государственные деятели в целом соглашались с тем, что духовенство оказывает им незаменимую помощь в сохранении социального порядка. По их мнению, естественное неравенство человеческих способностей делало неизбежным неравномерное распределение богатства; для безопасности имущих классов было важно сохранить корпус священнослужителей, которые давали бы бедным советы мирного смирения и надежды на компенсирующий Рай. Для Франции много значило то, что семья, подкрепленная религией, оставалась основой национальной стабильности во всех превратностях государства. Более того, послушание поощрялось верой в божественное право королей — божественное происхождение их назначения и власти; духовенство прививало эту веру, а короли чувствовали, что этот миф был ценным подспорьем для их личной безопасности и упорядоченного правления. Поэтому они оставили католическому духовенству почти все формы государственного образования; а когда рост протестантизма во Франции стал угрожать ослаблением авторитета и полезности национальной церкви, гугеноты были безжалостно изгнаны.

В благодарность за эти услуги государство разрешило церкви собирать десятину и другие доходы с каждого прихода, а также управлять составлением завещаний, которые побуждали закоснелых грешников покупать векселя, подлежащие погашению на небесах, в обмен на земное имущество, завещанное церкви. Правительство освобождало духовенство от налогов и довольствовалось тем, что время от времени получало от церкви значительные don gratuit, или безвозмездные субсидии. Пользуясь различными привилегиями, церковь во Франции накопила большие владения, которые, по некоторым данным, составляли пятую часть земли;4 И ими она управляла как феодальными владениями, взимая феодальные пошлины. Она превратила пожертвования верующих в золотые и серебряные украшения, которые, подобно драгоценностям короны, были освященными и неприкосновенными ограждениями от инфляции, казавшейся неотъемлемой частью истории.

Многие приходские священники, лишенные приходских доходов за счет десятины, трудились в благочестивой бедности, в то время как многие епископы жили в роскошной элегантности, а лорды-архиепископы, вдали от своих кафедр, порхали при дворе короля. В то время как французское правительство приближалось к банкротству, а французская церковь (по оценке Талейрана) получала ежегодный доход в 150 миллионов ливров,*обремененное налогами Третье сословие недоумевало, почему церковь не должна делиться своими богатствами с государством. Когда распространилась литература неверия, тысячи горожан среднего класса и сотни аристократов отреклись от христианской веры и были готовы с философским спокойствием смотреть на набеги революции на священные, охраняемые сокровища.

Дворянство смутно осознавало, что изжило многие функции, которые были причиной его существования. Его самый гордый элемент, дворянство шпаги (noblesse d'épée), служило военной гвардией, руководителем экономики и судебной системы сельскохозяйственных общин; но большая часть этих функций была заменена централизацией власти и управления при Ришелье и Людовике XIV; многие сеньоры теперь жили при дворе и пренебрегали своими владениями; а их богатые наряды, изысканные манеры и общая приветливость5 в 1789 году казались недостаточным основанием для владения четвертью земли и взимания феодальных повинностей.

Более древние семьи называли себя la noblesse de race, объясняя свое происхождение германскими франками, завоевавшими и переименовавшими Галлию в пятом веке; в 1789 году Камиль Десмулен обратит эту гордость против них как чужеземных захватчиков, когда призовет к революции в качестве долгожданной расовой мести. На самом деле около девяноста пяти процентов французского дворянства становились все более буржуазными и кельтскими, соединив свои земли и титулы с новым богатством и проворными мозгами среднего класса.

Растущая часть аристократии — noblesse de robe, или дворянство мантии, — состояла примерно из четырех тысяч семей, главы которых были назначены на судебные или административные должности, автоматически наделявшие их обладателей дворянством. Поскольку большинство таких должностей продавалось королем или его министрами для получения доходов для государства, многие покупатели считали себя вправе вернуть свои затраты благодаря гениальной восприимчивости к взяткам;6 «продажность должностных лиц» была «необычайно распространена во Франции».7 и была одной из ста жалоб на умирающий режим. Некоторые из этих должностных титулов и званий были наследственными, и по мере того как их обладатели множились, особенно в парламентах, или судебных инстанциях, различных округов, их гордость и власть росли до такой степени, что в 1787 году Парижский парламент заявил о своем праве накладывать вето на указы короля. По времени Революция началась в самом начале.

В брошюре «Что есть Третье сословие?», опубликованной в январе 1789 года, аббат Эммануэль-Жозеф Сьез задал три вопроса и ответил на них: Что такое Третье сословие? Все. Чем оно было до сих пор? Ничем. Чем оно хочет стать? Чем-то,8 или, по выражению Шамфора, tout-everything. Это было почти все. Она включала в себя буржуазию, или средний класс, с его 100 000 семей9 и его многочисленные слои — банкиры, маклеры, фабриканты, торговцы, менеджеры, юристы, врачи, ученые, учителя, художники, писатели, журналисты, пресса (четвертое «сословие», или власть); и menu peuple, «маленький народ» (иногда называемый «народом»), состоящий из пролетариата и торговцев в городах, транспортных рабочих на суше и на море, а также крестьянства.

Высшие слои среднего класса владели и управляли растущей и распространяющейся силой: властью мобильных денег и других капиталов в агрессивной, экспансивной конкуренции с властью статичной земли или угасающего вероисповедания. Они спекулировали на фондовых биржах Парижа, Лондона и Амстердама и, по оценке Неккера, контролировали половину денег Европы.10 Они финансировали французское правительство за счет займов и угрожали свергнуть его, если их займы и платежи не будут выполнены. Они владели или управляли быстро развивающейся горнодобывающей и металлургической промышленностью севера Франции, текстильной промышленностью Лиона, Труа, Аббевиля, Лилля и Руана, железными и соляными заводами Лотарингии, мыловаренными фабриками Марселя, кожевенными заводами Парижа. Они управляли капиталистической промышленностью, которая вытесняла ремесленные цеха и гильдии прошлого; они приветствовали доктрину физиократов11 что свободное предпринимательство будет более стимулирующим и продуктивным, чем традиционное государственное регулирование промышленности и торговли. Они финансировали и организовывали превращение сырья в готовые товары, перевозили их от производителя к потребителю, получая прибыль на обоих концах. Они пользовались тридцатью тысячами миль лучших дорог в Европе, но осуждали препятствующие этому пошлины, которые взимались на дорогах и каналах Франции, и различные веса и меры, ревностно поддерживаемые отдельными провинциями. Они контролировали торговлю, которая обогащала Бордо, Марсель и Нант; они создали крупные акционерные компании, такие как Compagnie des Indes и Compagnie des Eaux; они расширили рынок от города до всего мира; и благодаря такой торговле они создали для Франции заморскую империю, уступающую только империи Англии. Они чувствовали, что именно они, а не дворяне, являются создателями растущего богатства Франции, и решили наравне с дворянами и духовенством пользоваться правительственными милостями и назначениями, статусом перед законом и королевскими судами, доступом ко всем привилегиям и милостям французского общества. Когда Манон Ролан, утонченную и утонченную, но буржуазную, пригласили в гости к титулованной даме и попросили ее есть со слугами, а не сидеть за столом со знатными гостями, она подняла крик протеста, который дошел до сердец представителей среднего класса.12 Подобные обиды и чаяния были в их мыслях, когда они присоединились к революционному лозунгу «Свобода, равенство и братство»; они не имели в виду его нисходящий, как и восходящий, но он служил своей цели, пока его нельзя было пересмотреть. Тем временем буржуазия стала самой мощной из сил, готовивших революцию.

Именно они заполняли театры и аплодировали сатирам Бомарше на аристократию. Именно они, даже больше, чем дворяне, вступали в ложи масонов, чтобы бороться за свободу жизни и мысли; они читали Вольтера, наслаждались его эротическим остроумием и соглашались с Гиббоном, что все религии одинаково ложны для философа и одинаково полезны для государственного деятеля. Они втайне восхищались материализмом д'Ольбаха и Гельвеция; возможно, он был не совсем справедлив к тайнам жизни и разума, но это было удобное оружие против церкви, которая контролировала большинство умов и половину богатства Франции. Они соглашались с Дидро в том, что почти все в существующем режиме было абсурдным, хотя и улыбались его тоске по Таити. Они не приняли Руссо, от которого пахло социализмом и несло уверенностью; но они, как никакая другая часть французского общества, чувствовали и распространяли влияние литературы и философии.

В целом философы были умеренны в своей политике. Они принимали монархию и не возмущались королевскими подарками; в качестве проводников реформ они обращались к «просвещенным деспотам», таким как Фридрих II Прусский, Иосиф II Австрийский, даже Екатерина II Российская, а не к неграмотным и эмоциональным массам. Они уповали на разум, хотя и знали его пределы и податливость. Они разрушили цензуру мысли со стороны церкви и государства, открыли и расширили миллионы умов; они подготовили триумф науки в XIX веке, даже с Лавуазье, Лапласом и Ламарком, среди потрясений революции и войны.

Руссо отмежевался от философов. Он уважал разум, но придавал большое значение чувствам и вдохновляющей, утешительной вере; его «Исповедание веры савойского викария» послужило религиозной позицией для Робеспьера, а его настойчивое требование единого национального вероучения позволило Комитету общественной безопасности сделать политическую ересь — по крайней мере, в военное время — смертным преступлением. Якобинцы Революции приняли доктрину Общественного договора: что человек от природы добр, а становится злым, попав под влияние коррумпированных институтов и несправедливых законов; что люди рождаются свободными, а становятся рабами в искусственной цивилизации. Придя к власти, лидеры революции приняли идею Руссо о том, что гражданин, получая защиту государства, негласно обязуется ему повиноваться. Малле дю Пан писал: «Я слышал, как Марат в 1788 году читал и комментировал «Общественный договор» на публичных улицах под аплодисменты восторженной публики».13 Суверенитет народа у Руссо стал в революции суверенитетом государства, затем Комитета общественной безопасности, затем одного человека.

Под «народом», в терминологии революции, подразумевались крестьяне и городские рабочие. Даже в городах фабриканты составляли меньшинство населения; картина была не чередой фабрик, а гудящей мешаниной мясников, пекарей, пивоваров, бакалейщиков, поваров, разносчиков, парикмахеров, лавочников, трактирщиков, виноградарей, плотников, каменщиков, маляров, стекольщиков, штукатуры, плиточники, сапожники, портные, красильщики, чистильщики, портные, кузнецы, слуги, краснодеревщики, шорники, колесники, золотых дел мастера, резчики, ткачи, кожевники, печатники, книготорговцы, проститутки и воры. Эти рабочие носили панталоны длиной до щиколотки, а не бриджи до колен (кюлоты) и чулки высших классов, поэтому их называли «санкулотами», и в этом качестве они сыграли драматическую роль в Революции. Приток золота и серебра из Нового Света и неоднократный выпуск бумажных денег привели к росту цен в Европе; во Франции с 1741 по 1789 год они выросли на 65 %, в то время как зарплата увеличилась на 22 %.14 В 1787 году в Лионе 30 000 человек получали пособие; в 1791 году в Париже 100 000 семей числились неимущими. Рабочие союзы для экономических действий были запрещены, забастовки тоже, но они были частыми. По мере приближения революции рабочие все больше впадали в уныние и бунтовали. Дайте им оружие и лидера, и они возьмут Бастилию, вторгнутся в Тюильри и свергнут короля.

Крестьяне Франции в 1789 году жили предположительно лучше, чем за столетие до этого, когда Ла Брюйер, преувеличивая значение темы, принимал их за зверей.15 Они были лучше, чем другие крестьяне континентальной Европы, возможно, за исключением крестьян Северной Италии. Около трети обрабатываемой земли принадлежало крестьянам-собственникам; треть дворянские, церковные или буржуазные владельцы сдавали арендаторам или издольщикам; остальная часть обрабатывалась наемными рабочими под надзором владельца или его управляющего. Все больше и больше владельцев, измученных ростом расходов и обострением конкуренции, огораживали для обработки или выпаса «общие земли», на которых крестьяне раньше могли свободно пасти свой скот или заготавливать лес.

Все крестьяне, кроме нескольких «аллодиальных» (свободных от обязательств), облагались феодальными повинностями. По договору они были обязаны предоставлять сеньору — хозяину поместья — несколько дней неоплачиваемого труда каждый год (corvée), чтобы помогать ему в обработке земли и ремонте дорог; кроме того, они платили ему пошлину, когда пользовались этими дорогами. Ежегодно они должны были выплачивать ему умеренную ренту продуктами или деньгами. Если они продавали свои владения, он имел право на 10 или 15 процентов от покупной цены.16 Они платили ему, если ловили рыбу в его водах или пасли скот на его поле. Они должны были платить ему каждый раз, когда пользовались его мельницей, его пекарней, его винодельней или маслобойней. Поскольку эти платежи устанавливались хартиями и теряли в цене из-за инфляции, владелец считал себя вправе взыскивать их с возрастающей строгостью по мере роста цен.17

Чтобы поддержать Церковь, которая благословляла его урожай, воспитывала его детей в послушании и вере и украшала его жизнь таинствами, крестьянин ежегодно отчислял ей десятину — обычно меньше десятой части своего урожая. Тяжелее десятины и феодальных повинностей были налоги, взимаемые с него государством: налог на опрос или головной налог (капитуляция), составлявший вингтиэму или двадцатую часть его годового дохода, налог с продаж (аид) на каждую покупку золотых или серебряных изделий, металлических изделий, алкоголя, бумаги, крахмала… и габель, по которому он должен был ежегодно покупать у государства определенное количество соли по установленной им цене. Поскольку дворяне и духовенство находили законные или незаконные способы уклонения от многих из этих налогов, а в военное время обеспеченные молодые люди могли покупать вместо них заменители, основное бремя поддержки государства и церкви в войне и мире легло на крестьянство.

Эти налоги, десятины и феодальные повинности можно было терпеть, когда урожаи были хорошими, но они приносили несчастье, когда из-за военных действий или капризов погоды урожай становился плохим, и изнурительный труд в течение года казался напрасным. Тогда многие крестьяне продавали свою землю или свой труд, или и то и другое более удачливым игрокам с землей.

1788 год был отмечен безжалостными «божьими происками». Сильная засуха погубила посевы; град, пронесшийся от Нормандии до Шампани, опустошил 180 миль обычно плодородной местности; зима (1788–89) была самой суровой за последние восемьдесят лет; фруктовые деревья гибли тысячами. Весной 1789 года произошли катастрофические наводнения, а летом почти во всех провинциях начался голод. Государство, церковь и частная благотворительность пытались доставить продовольствие голодающим; лишь несколько человек умерли от голода, но миллионы были близки к концу своих ресурсов. В Кане, Руане, Орлеане, Нанси, Лионе враждующие группировки дрались за кукурузу, как звери; в Марселе у ворот стояли 8000 голодающих, угрожая захватить и разграбить город; в Париже в рабочем районе Сент-Антуан было 30 000 нищих, за которыми нужно было ухаживать.18 Тем временем договор с Великобританией об облегчении торговли (1786 г.) наводнил Францию промышленными товарами, удешевлявшими местные товары и лишавшими работы тысячи французских рабочих — 25 000 в Лионе, 46 000 в Амьене, 80 000 в Париже.19 В марте 1789 года крестьяне отказались платить налоги, что усилило опасения по поводу национального банкротства.

Артур Янг, путешествуя по французским провинциям в июле 1789 года, встретил крестьянку, которая жаловалась на налоги и феодальные повинности, из-за которых она постоянно находилась на грани нищеты. Но, по ее словам, она узнала, что «кто-то из великих людей должен что-то сделать для таких бедняков… потому что налоги и повинности нас подавляют».20 Они слышали, что Людовик XVI был добрым человеком, стремящимся исправить злоупотребления и защитить бедных. Они с надеждой смотрели на Версаль и молились о долгой жизни короля.

II. ПРАВИТЕЛЬСТВО