Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тем временем поляки организовали небольшую армию и изгнали пруссаков из Варшавы. Когда 19 декабря 1806 года Наполеон въехал в столицу, население устроило ему бурный и радостный прием; польские войска присоединились к его армии, желая сражаться под его началом против России, как польский легион уже сражался за него в Италии. Возможно, император еще больше оценил красоту и грацию польских женщин. Госпожа Валевская, которая сначала отдалась ему как патриотическая жертва, глубоко влюбилась в него и осталась с ним на протяжении всей суровой зимы, которая едва не уничтожила его армию под Эйлау. Затем она вернулась в Варшаву, а он продолжил разгром русских под Фридландом.

По Тильзитскому миру (9 июля 1807 года) он вынудил Фридриха Вильгельма III отказаться от претензий Пруссии на центральную Польшу. Статья IV договора признавала новое великое герцогство Варшавское независимым государством, управляемым королем Саксонии. 22 июля Наполеон даровал герцогству конституцию, основанную на французской, устанавливавшую равенство перед законом, веротерпимость, воинскую повинность, повышенные налоги и цензуру прессы. Католическая церковь переходила под власть государства, но государство принимало и защищало католическую веру как религию польского народа. Конституция предоставляла все права евреям, но требовала разрешения государства на их браки и приобретение земли.16 Наполеон, предвидя смертельную войну с Александром, смягчил польскую конституцию, чтобы обеспечить Польше поддержку Франции.

В этом вопросе его расчеты во многом оправдались. Когда наступил Армагеддон, все классы Польши поддерживали Наполеона до тех пор, пока в 1814 году он не смог их больше защищать. Польские легионы в его различных армиях сражались за него до последнего вздоха. Когда, возвращаясь из России в величайшей военной катастрофе в истории, многие поляки утонули при обрушении моста через Березину, некоторые из них кричали «Vive l'Empereur!», погружаясь в воду.

V. ТУРЦИЯ В ЕВРОПЕ

Времена османских достижений в управлении, литературе и искусстве прошли, но в 1789 году турки все еще удерживали власть, пусть и слабо, над Египтом, Ближним Востоком до Евфрата, Малой Азией и Арменией, Грецией, Болгарией, Албанией, Сербией и теми придунайскими княжествами Валахией и Молдавией (ныне Румыния), которые были в числе спорных кусков, отпущенных Александру Наполеоном (который их не получил) по Тильзитскому миру. Султаны, ослабленные экономическим застоем и моральным разложением, позволяли пашам править и обескровливать провинции при очень незначительном вмешательстве Константинополя; мы уже отмечали с Байроном силовое правление Али-паши в Албании (1788–1822). Али перестарался, замышляя заговор против Порты; султан Махмуд II приказал убить его.

Сербы боролись за независимость. Когда их популярный паша был убит янычарами, сербский патриот Караджордже попытался (1804) основать республику с выборной скупщиной, которая выбирала бы сенат; в 1808 году сенат избрал Караджордже наследственным князем. Султан Махмуд послал значительную армию в Белград, чтобы подавить новую республику (1813); Карагеоргий и тысячи его сторонников бежали в Австрию. Второе восстание под руководством князя Милоша Обреновича побудило султана принять компромиссное решение (1815), по которому сербам гарантировалась свобода религии, образования и торговли. Милош укрепил свою власть с помощью политики и убийств, казнил своего соперника Караджордже и добился от султана признания своего наследственного правления. К 1830 году Сербия фактически стала независимым государством.

Греция пала перед турками в 1452 году, и теперь она так долго находилась под властью Османской империи, что наполовину забыла о своей древней гордости. Завоевание «франками» и иммиграция славян смешали крови, расовые воспоминания и диалекты, пока популярная «демотическая» речь не стала значительно отличаться от греческого языка времен Платона. Тем не менее ученые, поэты и патриоты сохранили некоторую память о классической Греции и об одиннадцати веках (395–1452), в течение которых греки правили Византийской империей и продолжали обогащать науку, философию и искусство. Новости о Французской революции всколыхнули эти воспоминания и заставили многих греков задуматься, подобно байроновскому «Чайльд Гарольду», почему Греция не может снова стать свободной. Ригас Ферайос (1757?-98), валахиец, родившийся в Фессалии и живший в Вене, написал и распространил греческую адаптацию «Марсельезы» и организовал гетайрию, или братство, призванное объединить греков и турок общими узами свободы и равенства. В 1797 году он отправился в Грецию с «двенадцатью сундуками прокламаций».17 Был схвачен в Триесте и казнен в Белграде. Другая гетайрия была сформирована в Одессе, распространилась в Греции и участвовала в подготовке греческого сознания к восстанию. Адамантиос Кораэс (1748–1833), грек из Смирны, поселился в Париже в 1788 году и посвятил себя «очищению» нынешней. греческой речи в более тесную гармонию с древними нормами. Он радовался Французской революции и в анонимных стихах и трактатах, а также в своих изданиях греческой классики распространял свои республиканские и антиклерикальные идеи, хотя и предупреждал, что революция может быть преждевременной. Она произошла в 1821 году, а к 1830 году Греция стала свободной.

Турецкое правительство, насколько можно судить сквозь дымку времени и пространства, языка и предрассудков, не было явно более деспотичным, чем правительства Европы до 1800 года. Байрон был потрясен (21 мая 1810 года), увидев отрубленные головы преступников, выставленные по обе стороны ворот в Серальо, но можно предположить, что правительство Французской революции гильотинировало больше мужчин и женщин, чем султаны когда-либо обезглавливали в равное время. Большая часть богатств находилась в руках небольшого меньшинства — как и везде. Турки были философским и поэтическим, а также воинственным народом; они воспринимали судьбу дня как волю Аллаха, которую не изменить ропотом, и считали красивую женщину, правильно воспитанную и надушенную, более ценной, чем все остальное, кроме золота. Им нравилось многоженство, когда они могли себе это позволить: почему бы самым способным не размножаться больше? Они не испытывали особой нужды в проститутках, но содержали бордели для христиан. Они по-прежнему создавали хорошую литературу и искусство: поэтов было много, мечети сверкали; вероятно, в 1800 году Стамбул был самым красивым городом в Европе.

В политическом плане положение Турции было опасным. Ее экономика и армия находились в беспорядке, в то время как материальные ресурсы и военная мощь ее врагов росли. Ее столица была самой стратегически важной точкой на карте; вся христианская Европа жаждала заполучить эту жемчужину. Екатерина Великая простерла руки России до Черного моря, отняла у татар Крым и, с благословения Вольтера, мечтала короновать своего внука Константина в Константинополе.

Такова была ситуация, когда Селим III в возрасте двадцати семи лет стал султаном (1789). Он получил хорошее образование, завязал тесную дружбу с французским послом и отправил во Францию своего агента, чтобы тот докладывал ему о политике, идеях и путях развития Западной Европы. Он решил, что без коренной реформы турецких институтов его страна не сможет удержать своих врагов. Он заключил мир с Екатериной в Яссах (1792), признав российский суверенитет над Крымом и реками Днестр и Буг. Затем он взялся за создание в Османской империи «новой организации» (Низам-и-Джадид), основанной на всенародном избрании мэров и депутатов. С помощью западноевропейских офицеров и специалистов он создал навигационные и инженерные школы и постепенно сформировал новую армию. Его планы по возобновлению войны с Россией были сорваны в результате завоевания Наполеоном Египта и нападения на турецкий Акко. Он присоединился к Англии и России в войне против Франции (1798). Мир был восстановлен в 1802 году, но война была дорогостоящей и непопулярной; местные губернаторы и продажные чиновники восстали против новой конституции; Селим позволил свергнуть себя с престола (1807), но был убит. После года хаоса его партия возобладала, и его племянник Махмуд II в 1808 году начал тридцатиоднолетнее султанство.

Соперничающие державы христианства пытались контролировать политику Порты с помощью денег или силы. Турция сохранилась как государство, потому что ни одна из них не могла позволить другой контролировать Босфор. В 1806 году Александр I направил войска в Молдавию и Валахию, чтобы присвоить эти провинции для России; посол Наполеона в Порте призвал Селима к сопротивлению; Турция объявила войну России. В 1807 году в Тильзите Наполеон взял на себя обязательство заключить мир. Заключенное перемирие неоднократно нарушалось, пока Александр, смирившись с войной против Наполеона, не решил вывести свою армию с южного фронта. 28 мая 1812 года, за день до того, как Наполеон покинул Дрезден и направился в Польшу, Россия подписала с Турцией Бухарестский мир, отказавшись от всех своих притязаний на Дунайские княжества. Теперь Александр мог собрать все свои батальоны, чтобы встретить 400 000 человек — французов и прочих — которые готовились переправиться через Неман в Россию.

ГЛАВА XXXIV. Россия 1796–1812 гг.*

I. MILIEU

«ФРАНЦИЯ и Австрия, — писал Талейран в 1816 году, — были бы сильнейшими державами в Европе, если бы в течение последнего столетия на севере не поднялась другая держава, чей ужасный и быстрый прогресс заставляет опасаться, что многочисленные посягательства, которыми она уже заявила о себе, являются лишь прелюдией к дальнейшим завоеваниям, которые закончатся тем, что она поглотит все».1

Космос может творить историю. Проведите взглядом по карте мира от Калининграда (который Кант называл Кенигсбергом) на Балтике до Камчатки на Тихом океане; затем от Северного Ледовитого океана до Каспийского моря, Гималаев, Монголии, Китая, Японии: все, что между ними, — это Россия. Пусть карта говорит; или послушайте госпожу де Сталь, которая ехала из Вены в Санкт-Петербург в 1812 году:

«В России так много пространства, что в нем теряется все, даже замки, даже население. Можно подумать, что вы путешествуете по стране, из которой люди только что выехали….. Украина — очень плодородная страна, но отнюдь не приятная….. Вы видите большие равнины пшеницы, которые, кажется, возделываются невидимыми руками, настолько редки здесь жилища и жители».2

Жители ютились в разбросанных деревнях, потому что память о татарах, которые бесчинствовали здесь, радостно убивая, еще не умерла; они ушли, но их подобие может прийти снова; и они оставили часть своей жестокости в русских нравах, закаленных трудом и дисциплиной. Естественный отбор был безжалостен и благоволил к тем мужчинам, которые голодали и неустанно трудились ради земли и женщин. Петр Великий сделал некоторых из них солдатами или мореплавателями; его преемники привлекли смелых немцев и умных чехов для освоения равнин. Екатерина Великая толкала раздувающиеся армии и разгоряченных генералов все дальше на юг, гоня перед собой татар и турок, завоевывая Крым и триумфально переплывая Черное море. При Александре I экспансия продолжилась: русские поселились на Аляске, поставили форт возле Сан-Франциско и основали колонию в Калифорнии.3

Суровый климат Европейской России — без защиты лесов и гор от арктического холода или тропической жары — делал людей выносливыми, готовыми совершить невозможное, если им давали хлеб и время. Они могли быть жестокими, потому что жизнь была жестока к ним; они могли пытать пленных и истреблять евреев. Но эти варварства отчасти проистекали из их собственного опыта и воспоминаний о незащищенности и враждебности; они не были безвозвратно в их крови, поскольку растущая безопасность организованной общинной жизни делала их более мягкими, жалостливыми, удивляющимися, как миллион Карамазовых, почему они убивают или грешат. Они с неизменной меланхолией смотрели на жестокий и непонятный мир.

Религия умиротворяла их удивление и усмиряла их жестокость. Священники играли здесь роль «духовной руки», как это делали римско-католические священники на ранних этапах становления западноевропейских общин, подкрепляя силы закона тайной и разнообразной силой мифа, способной мистифицировать или объяснить, устрашить или утешить. Цари знали, насколько жизненно важны эти мифы для социального порядка, терпеливого труда и самоотверженного героизма в войне и мире. Они хорошо платили высшему духовенству, а низшему — достаточно, чтобы поддерживать в них бодрость и патриотизм. Они защищали религиозное инакомыслие, если оно оставалось лояльным государству и поддерживало мир; Екатерина II и Александр I подмигивали масонским ложам, которые осторожно предлагали политические реформы.

Русские дворяне требовали и использовали все феодальные права и контролировали почти все элементы жизни своих крепостных. Феодал мог продать своих крепостных или сдать их в аренду для работы на городских фабриках. Он мог посадить их в тюрьму и наказать розгами, кнутом или узлом (узловатой веревкой). Он мог передать их правительству на каторгу или в сибирскую тюрьму.4 Были и некоторые смягчения. Продажа крепостного в отрыве от семьи была редкостью. Некоторые дворяне способствовали образованию крепостного, обычно для технической работы на территории владельца, иногда для более широкого использования; так, мы слышим (ок. 1800 г.) о крепостном, который управлял текстильным предприятием с пятьюстами ткацкими станками, но большинство из них находилось в домах в обширных имениях семьи Шереметевых. По данным переписи населения России 1783 года, общая численность населения составляла 25 677 058 человек; из 12 838 529 мужчин 6 678 239 были крепостными частных землевладельцев — то есть (включая одну женщину на каждого мужчину) более половины населения. В это время крепостное право в России достигло своего апогея; оно усугубилось в царствование великой Екатерины, и Александр I отказался от своих первых попыток уменьшить его.5

По данным той же переписи, население России на 94,5 % состояло из сельских жителей, но в это число входили крестьяне, работавшие и жившие в городах. Города росли медленно, и в 1796 году в них проживало всего 1 301 000 человек.6 Торговля была активной и развивалась, особенно вдоль побережья и больших каналов; Одесса уже была оживленным центром морской торговли. Промышленность на городских заводах развивалась медленнее, так как большая ее часть производилась в сельских лавках и домах. Классовая война между пролетариатом и его работодателями была гораздо менее острой, чем между растущим купечеством, стонущим от налогов, и свободным от налогов дворянством.

Классовые различия были резкими и определялись законом; тем не менее, они размывались по мере роста экономики и распространения образования. Российские правители до Петра I обычно не одобряли школы, считая их открывающими путь к западноевропейскому радикализму и нечестивости; Петр, восхищаясь Западом, основал навигационные и инженерные школы для дворянских сыновей, «епархиальные училища» для подготовки священников и сорок две начальные школы, открытые для всех сословий, кроме крепостных, и ориентированные на технологию. В 1795 году П. А. Шувалов основал Московский университет с двумя гимназиями, одной для дворян, другой для свободных простолюдинов. Екатерина, вдохновленная французскими философами, широко распространяла школы и выступала за образование женщин. Она разрешила частные издательские фирмы; восемьдесят четыре процента книг, изданных в России XVIII века, были выпущены в ее царствование. К 1800 году в России уже сформировалась интеллигенция, которая вскоре станет определяющим фактором в политической истории страны. А к 1800 году несколько купцов или сыновей купцов пробились на влиятельные должности и даже ко двору.

Несмотря на огненно-серое богословие епископов и пап, или местных священников, уровень нравственности и манер был в целом ниже, чем в Западной Европе, за исключением меньшинства при дворе. Почти любой русский в душе был добр и гостеприимен, возможно, оттого, что видел в других товарищей по страданию в тяжелом мире; но в душе кипело варварство, помнящее времена, когда нужно было убивать или быть убитым. Пьянство было обычным средством избавления от реальности, даже в дворянской среде, а неустроенность жизни писателей привела некоторых из них к алкогольной зависимости и ранней смерти.7 Хитрость, ложь и мелкое воровство были обычным делом для плебса, ведь любая уловка казалась честной против жестоких хозяев, нечестных купцов или любознательных сборщиков налогов. Женщины были почти такими же выносливыми, как мужчины, работали не меньше, сражались так же яростно и, когда случай позволял, управляли не хуже; какой царь после Петра правил так же успешно, как Екатерина II? Прелюбодеяние росло вместе с доходами. Чистота была исключительной, особенно трудно было зимой; с другой стороны, немногие народы были более пристрастны к горячим ваннам и беспощадному массажу. Влюбленность распространялась от крепостного до дворянина, от городского клерка до императорского министра. «Ни в одной другой стране, — писал французский посол в 1820 году, — коррупция не имеет такого широкого распространения. Она, в некотором смысле, организована, и, пожалуй, нет ни одного правительственного чиновника, которого нельзя было бы купить за определенную цену».8

При Екатерине двор достиг степени легкости и утонченности, уступающей лишь Версалю времен Людовика XV и Людовика XVI, хотя в некоторых случаях за поклонами скрывалось варварство. При дворе Екатерины язык был французским, а идеи, за исключением эфемерных, принадлежали французской аристократии. Французские дворяне, такие как принц де Линь, почти одинаково чувствовали себя в Петербурге и Париже. Французская литература широко распространялась в северной столице; итальянская опера исполнялась и аплодировалась там так же исправно, как в Венеции или Вене; русские женщины с деньгами и родословной держали головы и парики так же высоко и ублажали своих мужчин так же разнообразно, как герцогини Древнего Режима. Ничто в светских празднествах вдоль Сены не превосходило великолепия сборищ, которые в роскошном дворце на Неве, когда летнее солнце задерживалось на вечернем небе, словно не желая покидать сцену.9

II ПАВЕЛ I: 1796–1801

На вершине этого придворного великолепия находился безумец. Павел (Павел Петрович) был сыном Екатерины II, но гений проскочил через поколение и оставил Павлу лишь мрачные предчувствия и слабоумие абсолютной власти.

Ему было восемь лет, когда он узнал, что его отец, царь Петр III, был убит при попустительстве Алексея Орлова, брата Григория Орлова, нынешнего любовника матери Павла. Павел так и не смог оправиться от этого откровения. При нормальном порядке престолонаследия Павел должен был унаследовать трон отца, но Екатерина обошла его и взяла всю власть в свои руки. Первая жена Павла, с его ведома, замышляла свергнуть Екатерину и сделать Павла царем; Екатерина раскрыла заговор и заставила Павла и его жену признаться. Императрица признала его наследником своей власти, но он никогда не был уверен, что и его не убьют раньше времени. Его жена жила в постоянном страхе и умерла, родив мертвого ребенка.

Его вторая жена, Мария Федоровна, родила ему сына (1777), Александра, которого Екатерина некоторое время думала назвать своим преемником, минуя Павла. Она так и не воплотила эту идею в жизнь, но Павел догадывался об этом, и это оставило у него подозрения по отношению к сыну. В 1783 году Екатерина подарила Павлу имение в Гатчине, в тридцати милях от Петербурга; там Павел обучал свой собственный полк, выстраивая его, по примеру отца, в стиле гусиного шага Фридриха Великого. Екатерина, опасаясь, что он замышляет новую попытку сместить ее, послала шпионов следить за ним. Он отправил шпионов следить за шпионами. У него были галлюцинации от ночных встреч с призраком своего предка Петра I Великого. Его рассудок уже был близок к пределу, когда в 1796 году, после сорока двух несчастных лет, он наконец взошел на трон, который долгое время считал своим по праву.

В порыве добрых чувств он издал несколько благодетельных указов. Он освободил несколько жертв дряхлых страхов Екатерины — Новикова и Радищева, радикальных мыслителей, Костюшко и других, боровшихся за свободу Польши. Его настолько ужаснули условия в московской больнице, что он приказал обновить и реорганизовать ее (1797), в результате чего Новая московская больница стала одной из лучших в Европе.10 Он провел реформу и стабилизировал валюту. Он снизил тарифы, сковывавшие внешнюю торговлю, и открыл новые каналы для внутренней торговли.

Однако он разослал войскам шквал приказов о полировке пуговиц, починке мундиров и пудрении париков; своим подданным он предписывал, как им одеваться, и запрещал под угрозой суровых наказаний одежду или фасоны, появившиеся в Европе после Французской революции.11 В 1800 году он запретил ввоз книг, изданных за границей, и препятствовал печатанию новых книг в России. Он ограничил самодержавие дворян, но передал в руки частных землевладельцев 530 000 крепостных, которые до этого находились в более легких условиях, будучи государственными крепостными. Он санкционировал суровое наказание непокорных крепостных — «сколько их хозяин пожелает».12 Его войска, некогда преданные ему, возмущались его неусыпным надзором и жесткой дисциплиной.