Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Было ли это идеализацией прусского государства 1820 года? Не совсем. В отличие от того режима, он предполагал полный успех реформ Штейна и Харденберга. Она призывала к ограниченной монархии, конституционному правительству, свободе вероисповедания и эмансипации евреев. Она осуждала деспотизм, который определяла как «любое положение дел, при котором закон исчезает и когда конкретная воля как таковая, будь то монарх или толпа (охлократия), считается законом или занимает место закона; в то время как именно в законном, конституционном правительстве следует искать суверенитет как момент идеальности».58 Гегель прямо отвергал демократию: рядовой гражданин не способен выбирать компетентных правителей или определять национальную политику. Философ принял французскую революционную конституцию 1791 года, которая призывала к конституционной монархии, в которой народ голосовал за национальное собрание, но не за правителя. Выборная монархия — «худший из всех институтов».59 Поэтому Гегель рекомендовал правительство, состоящее из двухпалатного законодательного органа, избираемого владельцами собственности; исполнительного и административного кабинета министров; и наследственного монарха, обладающего «волей с правом окончательного решения».60 «Развитие государства до конституционной монархии — это достижение современного мира».61

Было бы несправедливо называть эту философию реакционной. Она вполне соответствовала разумному консерватизму Монтеня и Вольтера, Берка и Маколея, Бенжамена Констана, консультировавшего Наполеона, и Токвиля, изучавшего французское и американское правительства. Она оставляла место для индивидуальной свободы мысли и религиозной терпимости. Мы должны рассматривать его в контексте места и времени: мы должны представить себя в водовороте постнаполеоновской Европы с ее банкротством и депрессией, с ее реакционными правительствами, пытающимися восстановить Древний режим, чтобы понять реакцию мыслителя, слишком преклонных лет, чтобы быть авантюристом в мыслях, слишком удобно устроившегося, чтобы наслаждаться экстазом революции, или рискнуть заменить старое правительство неопытными теоретиками или правлением толпы. Именно поспешное предисловие, а не тщательно выстроенная и продуманная книга, было недостойно философа. Старик был напуган красноречием Фриса и его восторженным приемом; он вызвал полицию и не жалел, «что правительства наконец-то обратили свое внимание на такого рода философию».62 Возраст должен не отваживаться, а сохранять.

Ученики Гегеля, должно быть, любили его, потому что после его смерти они перелистали его записи, добавили свои собственные записи его лекций, расположили результат в некотором разумном порядке и издали его под его именем. Так появились четыре посмертные книги: Эстетика, Философия религии, Философия истории и История философии. Это самые понятные из его работ, возможно, потому, что они менее всего замутнены сложностью его мысли и стиля.

«Единственная мысль, которую философия привносит в созерцание истории, — это простое понятие Разума: что Разум [логика и закон событий] является властелином мира; что поэтому история мира представляет нам рациональный процесс».63 И здесь действительное было рациональным — оно было единственным логическим и необходимым результатом своих предшественников. Гегель часто говорит о своем Суверенном Разуме в религиозных терминах, но он определяет его, объединяя Спинозу и Ньютона: «Разум есть субстанция вселенной, то есть то, благодаря чему и в чем вся реальность имеет свое бытие и существование»; с другой стороны, он есть «бесконечная энергия вселенной»; то есть категории Логики — это основные средства для понимания оперативных отношений, составляющих «бесконечный комплекс вещей, всю их Сущность и Истину».64

Если действия истории являются выражением Разума — законов, присущих природе вещей, — то в кажущейся причудливости событий должен быть какой-то метод. Гегель видит метод как в процессе, так и в результате. Процесс разума в истории, как и в логике, диалектичен: каждая стадия или условие (тезис) содержит противоречия (антитезис), которые борются за то, чтобы составить синтез. Так, деспотизм пытался подавить человеческий голод по свободе; голод вылился в восстание; синтезом стала конституционная монархия. Существует ли, таким образом, общий или тотальный замысел, лежащий в основе хода истории? Нет, если под этим подразумевается сознательная верховная сила, направляющая все причины и следствия к определенной цели; да, в той мере, в какой расширяющийся поток событий, по мере развития цивилизации, движется под действием общей силы Geist или Разума, чтобы приблизить человека к его всепоглощающей цели, которая есть свобода через разум. Не свобода от закона — хотя и это может прийти, если интеллект достигнет своего полного роста, — а свобода через закон; поэтому эволюция государства может быть благом для свободы. Этот прогресс к свободе не является непрерывным, поскольку в диалектике истории есть противоречия, которые должны быть разрешены, противоположности, которые должны быть преобразованы в слияние, центробежные различия, которые должны быть притянуты к объединяющему центру характером эпохи или работой исключительных людей.

Эти две силы — время и гений — являются инженерами истории, и когда они работают вместе, то становятся непреодолимыми. Гегель, вдохновляя Карлайла, верил в героев и поклонение героям. Гении не обязательно добродетельны, хотя ошибочно думать, что они эгоистичные индивидуалисты; Наполеон не был простым завоевателем ради завоевания; он, сознательно или нет, был проводником большей потребности Европы в единстве и последовательных законах. Но гений беспомощен, если, сознательно или нет, он не воплощает и не служит Zeitgeist, Духу времени. «Такие люди проникали в требования времени — в то, что созревало для развития. Это была сама истина для их эпохи, для их мира; вид, следующий по порядку, так сказать, и уже сформировавшийся в утробе времени».65 Если гений будет нестись по течению (как Галилей, Франклин или Джеймс Уатт), он станет силой роста, даже если принесет несчастье целому поколению. Гений не предназначен для того, чтобы продавать счастье. «История мира — это не театр счастья. Периоды счастья — это чистые страницы в ней, ибо это периоды гармонии, когда антитеза находится в состоянии покоя».66 и история спит.

Главным препятствием для интерпретации истории как прогресса является тот факт, что цивилизации могут погибнуть или полностью исчезнуть. Но Гегель был не тем человеком, который позволил бы подобным инцидентам нарушить его диалектику. Он разделил прошлое человека (как уже говорилось выше) на три периода — восточный, греко-римский и христианский — и увидел в их смене определенный прогресс: Восток дал свободу одному человеку как абсолютному правителю; классическая античность дала свободу касте, использовавшей рабов; христианский мир, наделив каждого человека душой, стремился освободить всех. Он столкнулся с сопротивлением, связанным с торговлей рабами, но этот конфликт был разрешен во время Французской революции. В этот момент (около 1822 года) Гегель разразился удивительной панихидой по этому перевороту, или по его первым двум годам.

Политическое состояние Франции [представляло собой] не что иное, как запутанную массу привилегий, полностью противоречащих мысли и разуму, с величайшим разложением нравов и духа. Перемены были неизбежно насильственными, поскольку работа по преобразованию не была предпринята правительством [ей противостояли двор, духовенство и дворянство]….. Идея Права утверждала свой авторитет, и старые рамки несправедливости не могли оказать никакого сопротивления ее натиску. Это был славный умственный рассвет. Все мыслящие существа разделяли ликование. Духовный энтузиазм наполнил мир.67

Насилие мафии омрачило этот рассвет, но после того, как кровь была смыта, существенный прогресс остался; и Гегель все еще был достаточно космополитичен, чтобы признать, что Французская революция принесла значительные выгоды большей части Германии — Кодекс Наполеона, отмена феодальных привилегий, расширение свободы, распространение собственности…,68 В целом гегелевский анализ Французской революции на последних страницах «Философии истории» доказывает, что испуганный консерватор не совсем отрекся от идеалов своей юности.

Он считал главной ошибкой Революции то, что она сделала врагом религию. «Религия — это высшая и самая рациональная работа Разума. Абсурдно утверждать, что священники придумали религию для народа как мошенничество ради собственной выгоды».69 Следовательно, «глупо притворяться, что можно изобретать и проводить в жизнь политические конституции независимо от религии».70 «Религия — это сфера, в которой нация дает себе определение того, что она считает Истиной. Понятие о Боге, таким образом, составляет общую основу характера народа».71

И наоборот, «форма, которую принимает совершенное воплощение Духа, — это государство».72 Полностью развитое, государство становится «основой и центром других конкретных элементов жизни народа — искусства, права, морали, религии, науки».73 Поддерживаемое и оправдываемое религией, государство становится божественным.

Стремясь создать систему философии, объединенную одной основной формулой объяснения, Гегель применял свою диалектику к одной области за другой. К его философии истории его ученики после его смерти добавили «Историю философии». Знаменитые античные системы универсального анализа, с этой точки зрения, следовали последовательности, в основном соответствующей эволюции категорий в Логике. Парменид подчеркивал бытие и стабильность, Гераклит — становление, развитие, изменение. Демокрит видел объективную материю, Платон — субъективную идею; Аристотель обеспечивал синтез. Каждая система, как и каждая категория и каждое поколение, включала в себя и дополняла своих предшественников, так что полное понимание последней системы постигало их все. «То, что каждое поколение принесло в качестве знания и духовного творения, следующее поколение наследует. Это наследство составляет его душу, его духовную субстанцию».74 Поскольку философия Гегеля была последней в великой цепи философских фантазий, она включала в себя (по мнению ее автора) все основные идеи и ценности всех основных предшествующих систем и была их исторической и теоретической кульминацией.75

Его время, на какое-то время, почти приняло его по своей собственной оценке. Его классы росли, несмотря на его мрачный нрав и заумный стиль; выдающиеся люди — Кузен и Мишле из Франции, Хейберг из Дании — приезжали издалека, чтобы увидеть, как он уравновешивает вселенную своими категориями. В 1827 году его чествовали в Париже, а по дороге домой — старый Гете. В 1830 году его уверенность была поколеблена распространением радикальных движений и революционной агитации; он осудил их, а в 1831 году выступил через воды с призывом к поражению билля о реформе, ознаменовавшего подъем демократии в Англии. Он все больше и больше перефразировал свою философию в терминах, приемлемых для протестантских богословов.

Ему был всего шестьдесят один год, и, казалось, он был в полном расцвете сил, но стал жертвой эпидемии холеры и умер в Берлине 14 ноября 1831 года. Его похоронили, как он и хотел, рядом с могилой Фихте. Как бы в подтверждение его осторожной безвестности, его ученики разделились на антиподальные группы: «гегельянские правые», возглавляемые Иоганном Эрдманом, Куно Фишером и Карлом Розенкранцем, и «гегельянские левые» — Людвиг Фейербах, Давид Штраус, Бруно Бауэр и Карл Маркс. Правые» преуспели в учености, но пришли в упадок по мере роста «высшей критики» Библии; «левые» расширились в нападках на религиозную и политическую ортодоксию. Левые» интерпретировали гегелевское отождествление Бога и Разума в том смысле, что природа, человек и история подчиняются неизменным и безличным законам. Фейербах цитировал Гегеля: «Человек знает о Боге лишь постольку, поскольку Бог знает о себе в человеке»;76 Т. е. Разум Вселенной становится осознанным только в человеке; только человек может мыслить космические законы. Маркс, знавший Гегеля в основном по трудам мастера, трансформировал диалектическое движение категорий в экономическую трактовку истории, в которой классовая война вытеснила Героев в качестве основного фактора прогресса, а социализм стал марксовым синтезом капитализма и его внутренних противоречий.

Репутация Гегеля на время померкла, когда саркастические страсти Шопенгауэра захлестнули философский форум. Философы истории затерялись в прогрессе исторической науки. Гегельянство казалось мертвым в Германии, но оно возродилось в Великобритании благодаря Джону и Эдварду Кэрдам, Т. Х. Грину, Дж. М. Э. Мактаггарту и Бернару Босанкету. Когда она умерла в Англии, то вновь поднялась в Соединенных Штатах. Возможно, отголоски гегелевского поклонения государству помогли проложить путь Бисмарку и Гитлеру. Тем временем Сёрен Кьеркегор, Карл Ясперс, Мартин Хайдеггер и Жан-Поль Сартр нашли в «Феноменологии чувств» мужественную ноту человеческой конкуренции в мире, лишенном божественного руководства, и Гегель стал крестным отцом экзистенциализма.

В целом этот век Гете, Бетховена и Гегеля стал одной из самых высоких точек в истории Германии. Она и раньше достигала или приближалась к таким вершинам, как Ренессанс и Реформация; но Тридцатилетняя война разрушила экономическую и интеллектуальную жизнь народа и на сто лет омрачила душу Германии почти до отчаяния. Постепенно исконная бодрость ее нации, стоическое терпение ее женщин, мастерство ее ремесленников, предприимчивость ее купцов, сила и глубина ее музыки подготовили ее к восприятию и преобразованию в соответствии с ее собственным вкусом и характером таких иностранных влияний, как английский Шекспир и ее поэты-романтики, Просвещение и революция во Франции. Она превратила Вольтера в Гете и Виланда, Руссо — в Шиллера и Рихтера; она ответила Наполеону освободительной войной и расчистила путь для многообразных достижений своего народа в XIX веке.

Цивилизация — это как сотрудничество, так и соперничество, поэтому хорошо, что у каждого народа есть своя культура, правительство, экономика, одежда и песни. Потребовалось множество разнообразных форм организации и выражения, чтобы сделать европейский дух таким тонким и разнообразным, а сегодняшнюю Европу — бесконечным очарованием и неисчерпаемым наследием.

ГЛАВА XXXIII. Вокруг сердца 1789–1812

I. ШВЕЙЦЕРЛАНДИЯ

Эта благословенная земля ощутила толчки французского переворота со всей близостью соседа. Швейцарские либералы приветствовали революцию как приглашение к свободе — Йоханнес фон Мюллер (1752–1809), самый известный историк современности, назвал 14 июля 1789 года лучшим днем в истории Европы со времен падения Римской империи. Когда к власти пришли якобинцы, он написал своему другу: «Несомненно, вы разделяете мое сожаление о том, что в Национальном собрании красноречие более действенно, чем здравый смысл, и, возможно, вы полагаете, что из-за их желания стать слишком свободными они вовсе не станут свободными. Однако им всегда будет что показать, ведь эти идеи заложены в каждом сердце».1

Фредерик-Сезар де Ла Арп, вернувшийся в 1796 году в родную Швейцарию после привития либерализма царевичу Александру, вместе с Петером Охсом и другими швейцарскими бунтарями создал Гельветический клуб, который стремился к свержению олигархии, управлявшей кантонами. Наполеон, проезжавший через Швейцарию после своей первой итальянской кампании, заметил эти искры и посоветовал Директории найти много союзников, если она решит действовать против антиреволюционной деятельности французских эмигрантов, которых укрывала и которым помогала швейцарская аристократия. Директория увидела стратегическую ценность Швейцарии в конфликте между Францией и немецкими князьями; она направила армию в кантоны, аннексировала Женеву, свергла олигархов и, при горячей поддержке местных революционеров, создала Гельветическую республику под протекторатом Франции (1798).

Новое правительство разделилось на якобинских «патриотов», умеренных и федералистов. Они ссорились и замышляли конкурирующие государственные перевороты, пока, опасаясь хаоса и войны, не обратились к Наполеону (тогдашнему консулу) с просьбой дать им новую конституцию. В 1801 году он прислал им «Конституцию Мальмезона», которая, «несмотря на свои недостатки, была лучшим, на что могла надеяться страна в то время».2 Хотя в ней Швейцария оставалась под французской опекой. После новых внутренних распрей федералисты свергли республиканское правительство, организовали новую армию и предложили возобновить олигархию. Наполеон вмешался и отправил тридцатитысячную армию, чтобы восстановить французский контроль над Швейцарией. Воюющие стороны снова обратились к Наполеону с просьбой о посредничестве. Он разработал «Акт о посредничестве», который приняли все основные фракции. Он положил конец Гельветической республике и положил начало Швейцарской конфедерации в том виде, в котором она существует сегодня, за исключением обязательства ежегодно поставлять определенное количество мужчин во французскую армию. Несмотря на это бремя, это была хорошая конституция,3 и кантоны присвоили Наполеону титул «Восстановитель свободы».

Швейцария, какими бы великолепными ни были ее пейзажи, давала лишь небольшой театр и аудиторию для гения, и некоторые из ее авторов, художников и ученых стремились в более обширные страны. Иоганн Фюссли отправился в Англию, чтобы заниматься живописью; Огюстен де Кандоль (1778–1841) уехал во Францию и занялся описанием и классификацией растений. Иоганн Песталоцци (1746–1827) остался и привлек внимание европейцев своими экспериментами в области образования. В 1805 году он основал в Ивердуне школу-интернат, работавшую по принципу: идеи имеют смысл только тогда, когда они связаны с конкретными объектами, а обучение детей лучше всего проходит в группах и с помощью декламации. В школу приезжали учителя из десятка стран, и она оказала влияние на начальное образование в Европе и США. Фихте сделал ее одним из элементов своего плана национального омоложения.

Йоханнес фон Мюллер потратил двадцать два года (1786–1808) на свою объемную «Историю Швейцарской Конфедерации» (Geschichten Schweitzerischer Eidgenossenschaft) и, несмотря на это, довел ее только до 1489 года; но она остается классической как по содержанию, так и по стилю. Благодаря своему совершенству он получил титул швейцарского Тацита; идеализация средневековых кантонов разделила с ним боевые победы в укреплении национальной гордости; а история легендарного Вильгельма Телля дала Шиллеру набросок знаменитой пьесы. В 1810 году, в возрасте пятидесяти восьми лет, Мюллер начал работу над «Всеобщей историей» — «Vier und zwanzig Bücher allgemeiner Geschichten». Привлеченный своими читателями в Германию, он служил католическому курфюрсту Майнца, перешел в императорскую канцелярию в Австрии и закончил свою карьеру в качестве директора образования в Вестфалии Жерома Бонапарта. После его смерти мадам де Сталь писала о нем: «Мы не можем представить себе, как в голове одного человека мог уместиться такой мир фактов и дат… Кажется, будто у нас отняли не одного человека».4

Лишь рядом с ним в историографической отрасли находился один из кавалеров мадам, Жан-Шарль-Леонар де Сисмонди (1773–1842). Он родился в Женеве, но, спасаясь от революции, бежал в Англию, затем в Италию, а потом вернулся в успокоившуюся Женеву. Он встретил Жермену в 1803 году, сопровождал ее в Италию, а позже часто посещал ее салон в близлежащем Коппе. В то же время он писал очень много, но с добросовестной эрудицией. Его шестнадцатитомная «История итальянских республик в средние века» (1809–18) вдохновляла Мандзони, Мадзини, Кавура и других лидеров Рисорджименто. В течение двадцати трех лет он работал над тридцати однотомной «Историей Франции» (1821–44), которая некоторое время соперничала с Мишле по известности.

В 1818 году он снова посетил Англию, и беспощадность ее экономики заставила его написать и опубликовать (1819) удивительно пророческую книгу «Новые принципы политической экономики». Основной причиной английской депрессии, по его мнению, было отставание покупательной способности населения от производства, которое быстро росло вместе с изобретениями; и это отставание, как он утверждал, было вызвано главным образом недоплатой рабочим. Подобные кризисы недостаточного потребления будут повторяться до тех пор, пока экономическая система остается неизменной.

Рекомендации Сисмонди были тревожно радикальными. Благосостояние населения должно стать главной целью правительства. Законы против профсоюзов должны быть отменены. Рабочие должны быть ограждены от безработицы и защищены от эксплуатации. Интересы нации или человечества не должны приноситься в жертву «одновременному действию всех корыстей;… богатые должны быть защищены от своей собственной жадности». Несмотря на этот домарксистский марксизм, Сисмонди отвергал социализм (который тогда называли коммунизмом); он отдавал экономическую и политическую власть в одни руки и приносил свободу личности в жертву всемогущему государству.5

II. ШВЕЦИЯ

Швеция могла приветствовать Французскую революцию, по крайней мере, на ее ранних этапах, поскольку на протяжении «шведского Просвещения» XVIII века шведская мысль была созвучна французской, а сам король, Густав III (р. 1771–92), был сыном французских иллюминатов и поклонником Вольтера. Но Густавус не поклонялся демократии; он считал сильную монархию единственной альтернативой правлению земельной аристократии, ревниво относящейся к своим традиционным привилегиям. Он смотрел на Французские Генеральные штаты (май 1789 года) как на родственное собрание владельцев поместий, и в развивающемся конфликте этого органа с Людовиком XVI он чувствовал основную угрозу для всех королей. Поэтому либеральный и просвещенный Густавус предложил себя в качестве лидера Первой коалиции против революции. Пока он занимался планами по спасению Людовика XVI, некоторые шведские дворяне замышляли его убийство. 16 марта 1792 года в него выстрелили, 26 марта он умер, и в Швеции начался период политических беспорядков, продолжавшийся до 1810 года.

Правление Густава IV (1792–1809) было неудачным. Он присоединился к Третьей коалиции против Франции (1805), что дало Наполеону повод захватить Померанию и Штральзунд — последние владения Швеции на материке. В 1808 году русская армия пересекла Ботнический залив по льду и угрожала Стокгольму; Швеция была вынуждена уступить Финляндию в качестве цены за мир. Риксдаг сместил Густава IV, восстановил власть аристократии и выбрал дядю короля, которому в то время исполнился шестьдесят один год, в качестве управляемого Карла XIII (1809–18 гг.). Поскольку Карл был бездетен, необходимо было выбрать наследника престола. Риксдаг обратился к Наполеону с просьбой позволить одному из своих самых способных маршалов, Жану-Батисту Бернадотту, согласиться на избрание кронпринцем. Наполеон согласился, вероятно, надеясь, что жена Бернадота — которая когда-то была невестой Наполеона и приходилась невесткой Жозефу Бонапарту — будет иметь профранцузское влияние в Швеции. Так Бернадот в 1810 году стал Карлом Иоанном, кронпринцем.