Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

По воскресеньям с 13 декабря 1807 года по 20 марта 1808 года в амфитеатре Берлинской академии Фихте читал лекции, позднее опубликованные под названием «Обличение немецкой нации». Это был его страстный призыв к своему народу вернуть самоуважение и мужество и принять меры, чтобы вырваться из опустошения, в которое его привели сабельное самомнение прусской военной касты, бесчеловечный Тильзитский мир и жестокое расчленение Прусского королевства победоносным корсиканцем. Тем временем французские солдаты наводили порядок в захваченной столице, а французские шпионы проверяли каждую речь.

Эти «Обращения к немецкой нации» — самая живая часть наследия Фихте, в которой до сих пор теплится чувство философа, превратившегося в патриота. В них Фихте отбросил интеллектуальную игру в теоретическую логику и столкнулся с горькими реалиями самого мрачного года в Пруссии. Он обращался не к одной Пруссии, а ко всем немцам; и хотя их разрозненные княжества едва ли составляли нацию, они говорили на одном языке и нуждались в одном и том же стимуле. Он пытался принести им некоторое единство, напоминая об истории Германии, о знаменитых победах и достижениях в государственном управлении, религии, литературе и искусстве; отвергая безнадежный материализм, который, как он утверждал, можно найти в английской жизни и теории, и религиозное осуждение французского Просвещения и Революции. Он с обоснованной гордостью говорил о меркантильных городах старой Германии — о Нюрнберге Альбрехта Дюрера, Аугсбурге Фуггеров, о ганзейских мещанах. Нынешние поражения, говорил Фихте своему классу и своей стране, должны рассматриваться в перспективе блестящего прошлого; это заточение одной нации другой не может продолжаться долго; немецкий народ обладает в своем национальном характере ресурсами тела, ума и воли, которые позволят покончить с нынешним надиром.

Каким образом? Фихте ответил: путем полной реформы образования: его распространения на каждого немецкого ребенка путем государственного финансирования и принуждения, а также превращения его цели из коммерческого успеха в моральное обязательство. Не надо больше говорить о революции; есть только одна революция, и это просвещение разума и очищение характера. Способности ребенка должны быть развиты по методу Песталоцци; и они должны быть направлены на национальные цели, определяемые государством. Во главе государства должны стоять образованные и преданные своему делу люди; оно должно быть не силой армии, а направлением и осуществлением национальной воли. Каждый гражданин должен быть слугой государства, а государство должно быть слугой всех. «До сих пор большая часть доходов государства… тратилась на содержание постоянной армии»; а воспитание детей было возложено на священнослужителей, которые «использовали Бога как средство для внедрения в иные миры после смерти бренного тела». Такая религия… воистину уйдет в могилу вместе с прошлым веком».17 На смену ей должна прийти религия нравственного сознания, основанная на воспитанном чувстве ответственности перед обществом.

Чтобы выработать этот новый тип человека, считает Фихте, ученики должны быть «отделены от общества взрослых» и «образовать отдельное и самодостаточное сообщество….. Физические упражнения…. земледелие и различные ремесла, в дополнение к развитию ума посредством обучения, включены в это содружество».18

В такой изоляции от пороков умирающего прошлого ученики должны трудом и учебой побуждать себя к созданию образа общественного устройства человечества, каким оно должно быть, просто в соответствии с законом разума. Ученик настолько преисполнен горячей любви к такому порядку вещей, что для него будет совершенно невозможно не желать его и не работать всеми силами для его продвижения, когда он освободится от руководства образования.19

Это великолепная мечта, напоминающая о республике Платона и предвещающая социалистических пророков, которые будут будоражить надежды последующих веков. Она не оказала большого влияния на свое время и не сыграла большой роли (хотя это и было преувеличено) в поднятии национального пыла против Наполеона.20 Но Фихте думал о чем-то большем, чем изгнание французов из Пруссии; он пытался найти способ улучшить тот человеческий характер, который, к добру и злу, многое сделал в истории. В любом случае это была благородная мечта, слишком уверенная, возможно, в силе воспитания над наследственностью и печально открытая для неправильного понимания и злоупотребления авторитарными режимами; но, говорил Фихте, «поскольку мне важно жить только ради этой надежды, я не могу отказаться от надежды… что мне удастся убедить некоторых немцев… что только воспитание может нас спасти».21

Тяготы перелета из Эрлангена в Кенигсберг, из Копенгагена в Берлин окончательно ослабили его. Вскоре после завершения «Обращения к немецкой нации» его здоровье подорвалось. Он отправился в Теплиц и частично поправился. В 1810 году он стал ректором нового Берлинского университета. Когда в Пруссии началась освободительная война, Фихте пробудил в своих студентах такой патриотический пыл, что почти все они записались в армию.22 Жена Фихте вызвалась служить сиделкой; она подхватила, по-видимому, смертельную лихорадку; он ухаживал за ней днем, а вечером читал лекции в университете; он заразился от нее; она выжила, он умер, 27 января 1814 года. Пять лет спустя ее положили рядом с ним, по старому доброму обычаю погребения, который позволял влюбленным и партнерам вновь соединиться — пусть даже в виде волос и костей — в знак того, что они были и теперь снова стали одним целым.

II. ШЕЛЛИНГ: 1775–1854

Философия Фихте, хотя и признавала существование внешнего мира, в основном избегала его, за исключением очищенного восприятием. Фридрих Вильгельм Йозеф фон Шеллинг, несмотря на свое аристократическое происхождение, с готовностью принимал природу и объединял ее с разумом в кондоминиум, составляющий Бога.

Он был сыном знатного лютеранского пастора в Вюртемберге, принял духовный сан и учился на теологическом факультете в Тюбингене. Там он, Гёльдерлин и Гегель составили пылкое трио схоластических радикалов, прославлявших Французскую революцию, переосмысливавших божественность и создававших новые философские смеси из Спинозы, Канта и Фихте. Шеллинг добавил стихотворение под названием «Кредо эпикурейца».23 По этим ювеналиям можно смело предсказать почтенную консервативную старость.

Как Фихте и Гегель, он несколько лет служил репетитором. Его эссе «Я как принцип философии», опубликованное в 1795 году, когда ему было двадцать лет, привлекло внимание Фихте, и в двадцать три года Шеллинг получил приглашение преподавать философию в Йене. Некоторое время он довольствовался тем, что называл себя последователем Фихте и принимал разум как единственную реальность. Но в Йене, а затем и в Берлине он примкнул к романтикам и придал телу мимолетный экстаз:

Я больше не могу этого выносить; я должен снова жить, должен дать волю своим чувствам — чувствам, которых я был почти лишен грандиозными трансцендентальными теориями, в которые они изо всех сил пытались меня обратить. Но и теперь я признаюсь, что сердце мое прыгает и горячая кровь бежит по жилам…У меня нет другой религии, кроме этой, — я люблю хорошо очерченные колени, пухлую грудь, стройную талию, цветы с самыми сладкими запахами, полное удовлетворение всех моих желаний, исполнение всего, о чем может просить сладостная любовь. Если я обязан иметь религию (хотя могу счастливо жить и без нее), то это должна быть католическая, такая, какой она была в старые времена, когда священники и миряне жили вместе… и в самом доме Божьем ежедневно устраивались пиршества».24

Столь пылкий любитель осязаемой реальности должен был разбудить идеалистический ореол, который окружал Фихте в Йене и остался за ним, когда он уехал в Берлин. В «Первом наброске системы натурфилософии» (1799) и в «Системе трансцендентального идеализма» (1800) Шеллинг определил главную проблему философии как очевидный тупик между материей и разумом; кажется невозможным думать, что одно порождает другое; и он заключил (еще раз возвращаясь к Спинозе), что лучший выход из этой дилеммы — думать о разуме и материи как о двух атрибутах одной сложной, но единой реальности. «Абсолютно вся философия, основанная только на чистом разуме, есть или станет спинозизмом». Но эта философия, считал Шеллинг, настолько жестко логична, что лишена жизненной силы. «Динамическая концепция природы должна обязательно привести к одному существенному изменению во взглядах спинозизма….. В своей жесткости спинозизм можно считать, подобно статуе Пигмалиона, нуждающейся в наделении душой».25*

Чтобы сделать этот дуалистический монизм более понятным, Шеллинг предложил рассматривать силу или энергию как внутреннюю сущность как материи, так и разума. Ни в том, ни в другом случае мы не знаем, что это за сила, но поскольку мы видим, что в природе она принимает все более тонкие формы — от тайны сообщающихся движений, притяжения или отталкивания частиц, чувствительности растений или ощупывающих псевдоподий амебы до быстрого ума шимпанзе и сознательного разума человека, — мы можем заключить, что основная реальность, единый вездесущий Бог, — это не материя и не разум сами по себе, а их соединение в одной невероятной панораме форм и сил. Шеллинг писал не только философию, но и поэзию, и Вордсворт с Кольриджем нашли в нем единомышленника, пытающегося построить новую веру для душ, одолеваемых наукой и жаждущих Бога.

В 1803 году он покинул Йену, чтобы преподавать в недавно открытом Вюрцбургском университете. Он продолжал писать философские трактаты, но им не хватало энергичности его «Натурфилософии». В 1809 году умерла его стимулирующая жена Каролина, которая, казалось, забрала с собой половину его жизненной силы. Он женился снова (1812), писал бессвязно, но после 1809 года ничего не опубликовал. Кроме того, к тому времени Гегель стал неоспоримым Наполеоном философии.

В последние годы жизни Шеллинг находил утешение в мистицизме и трансцендентальных объяснениях очевидных противоречий между любящим Богом и природой, «красной от зубов и когтей», а также между детерминизмом науки и свободой воли, необходимой для моральной ответственности. Он взял у Якоба Бёме (1575–1624) идею о том, что сам Бог — это поле битвы между добром и злом, поэтому природа колеблется между борьбой за порядок и расслаблением в хаосе; и в человеке тоже есть нечто в принципе иррациональное.26 В конце концов (обещал Шеллинг своим читателям) все зло будет побеждено, и Божественная мудрость сумеет превратить в добро даже глупости и преступления человечества.27

Теперь ему пришлось долго наблюдать, как Гегель собирает все короны философии, а затем пережить его на двадцать три года, пока «молодые гегельянцы» делили диалектические останки своего учителя между коммунизмом и реакцией. В 1841 году король Фридрих Вильгельм IV пригласил Шеллинга на кафедру философии в Берлинском университете, надеясь, что его консерватизм остановит прилив радикалов. Но Шеллинг не смог удержать аудиторию, и в результате стремительного развития событий от философии к революции он остался в затруднительном положении.

Уже тогда Вордсворт воплотил пантеистический витализм Шеллинга в величественных стихах,28 а Кольридж приписывал ему, за некоторыми исключениями, «завершение и самые важные победы [кантовской] революции в философии».29 А спустя полвека после смерти Шеллинга Анри Бергсон, регенератор витализма, назвал Шеллинга «одним из величайших философов всех времен» 30.30 Гегель мог бы возразить.

III. ГЕГЕЛЬ: 1770–183 I

Читая Канта, писал Шопенгауэр в 1816 году, «публика была вынуждена убедиться, что неясное не всегда лишено значения». Фихте и Шеллинг, по его мнению, неправомерно воспользовались успехом Канта в области неясности. Но (Шопенгауэр продолжает) вершина абсурда в подаче чистой бессмыслицы, в соединении бессмысленных и экстравагантных словесных масс, подобных тем, что раньше были известны только в сумасшедших домах, была наконец достигнута Гегелем и стала инструментом самой прекрасной мистификации, которая когда-либо имела место, с результатом, который покажется потомкам сказочным и останется как памятник немецкой глупости.31

Георг Вильгельм Фридрих Гегель был жив и процветал, когда был опубликован этот дирг (1818); он прожил еще тринадцать лет. Он происходил из штутгартской семьи среднего класса, пропитанной мистицизмом и благочестием. Семейное имущество было заложено, чтобы отправить Георга изучать теологию в Тюбингенскую семинарию (1788–93). Там же учился поэт Гёльдерлин, а в 1790 году туда приехал Шеллинг; вместе они сожалели о невежестве своих учителей и аплодировали победам революционной Франции. Гегель питал особую любовь к греческой драме, а его восхваление греческого патриотизма предвосхитило его собственную окончательную политическую философию:

Для грека идея его родины, государства, была той невидимой, высшей реальностью, ради которой он трудился… В сравнении с этой идеей его собственная индивидуальность была ничем; он стремился именно к ее выносливости, к ее продолжению жизни. Желать или молиться о постоянстве или вечной жизни для себя как индивидуума ему не приходило в голову.32

Окончив семинарию со степенью по теологии, Гегель разочаровал своих родителей, отказавшись принять сан. Он содержал себя за счет репетиторства в Берне, в доме патриция с обширной библиотекой; там, а затем и во Франкфурте он читал Фукидида, Макиавелли, Гоббса, Спинозу, Лейбница, Монтескье, Локка, Вольтера, Юма, Канта, Фихте; как могла его слабеющая христианская вера противостоять такой фаланге сомневающихся? Естественное бунтарство энергичного юноши упивалось языческим праздником.

В 1796 году он написал «Жизнь Иисуса» (Das Leben Jesu), которая оставалась неопубликованной до 1905 года. Отчасти это было предвосхищение книги Das Leben Jesu (1835), с которой Давид Штраус, последователь Гегеля, начал полномасштабную атаку на евангельскую историю Христа. Гегель описал Иисуса как сына Иосифа и Марии; он отверг приписываемые Христу чудеса или объяснил их естественным образом; он представил Христа как защитника индивидуальной совести против священнических правил; он закончил тем, что похоронил распятого мятежника и ничего не сказал о воскресении. И он дал определение Бога, которого должен был придерживаться до конца: «Чистый разум, не способный ни к каким ограничениям, есть само Божество».33

В 1799 году умер отец Гегеля, оставив ему 3154 флорина. Он написал Шеллингу, прося совета, как найти город с хорошей библиотекой и хорошей пивной.34 Шеллинг порекомендовал Йену и предложил разделить с ним свои покои. В 1801 году Гегель приехал, и ему разрешили читать лекции в университете в качестве приват-доцента, получающего вознаграждение только от своих учеников, которых было одиннадцать. После трех лет такой кабалы его назначили экстраординарным профессором, а еще через год, по ходатайству Гете, он получил свою первую стипендию — сто талеров. Он так и не стал популярным преподавателем, но в Йене, как позже в Берлине, он внушил нескольким студентам особую привязанность, которая проникала сквозь грубую поверхность его языка в арканную силу его мысли.

В 1801 году он начал, но оставил незаконченным и неопубликованным значительное эссе «Критика конституции Германии» (Kritik der Verfassung Deutschlands, опубликовано в 1893 году). Глядя на Германию, он вспоминал мелкие княжества, которые разделили Италию эпохи Возрождения и открыли ее для иностранного завоевания, и помнил мольбу Макиавелли о сильном князе, который соберет эти разрозненные части в единую нацию. Он не верил в Священную Римскую империю и предрекал ее скорый крах. «Германия больше не является государством… Группа людей может называть себя государством только в том случае, если она объединяется для общей защиты всей своей собственности». Он призывал к объединению Германии, но добавлял: «Такое событие никогда не было плодом размышлений, а только силой… Общее множество немецкого народа… должно быть собрано в одну массу силой завоевателя».35

Предположительно, у него и в мыслях не было вызывать Наполеона, но когда в 1805 году Наполеон разгромил австрийцев и русских при Аустерлице, Гегель, возможно, начал задумываться, не суждено ли этому человеку объединить не только Германию, но и всю Европу. Когда в следующем году французская армия подходила к Йене, а будущее Европы казалось поставленным на карту, Гегель увидел Наполеона, проезжающего через Йену (13 октября 1806 года), и написал своему другу Нитхаммеру:

Я видел, как Император — эта мировая душа — выехал на разведку в город. Это поистине удивительное ощущение — видеть, как такой человек, сосредоточенный здесь, в одной точке, верхом на одной лошади, тем не менее охватывает весь мир и управляет им….. Добиться такого прогресса от четверга до понедельника под силу только этому необыкновенному человеку, которым невозможно не восхищаться….. Теперь все желают удачи французской армии.36

На следующий день французская армия одержала верх, и некоторые французские солдаты, ускользнув от взора мировой души, начали грабить город. Одна группа вошла в снятую Гегелем комнату. Увидев на мундире капрала крест Почетного легиона, философ выразил надежду, что столь уважаемый человек будет с честью относиться к простому немецкому ученому. Захватчики довольствовались бутылкой вина, но распространение грабежей напугало Гегеля и заставило его укрыться в кабинете вице-президента университета.

5 февраля 1807 года Кристина Буркхардт, жена гегелевского домовладельца, родила мальчика, которого рассеянный профессор признал одним из своих анонимных произведений. Поскольку герцогу Саксен-Веймарскому было трудно финансировать йенский факультет, Гегель решил, что сейчас самое время попробовать себя в другом городе, с другой женщиной и другой задачей. 20 февраля он покинул Йену и стал редактором «Бамбергер цайтунг». В суматохе он опубликовал (1807) Phänomenologie des Geistes. Никто, кажется, не подозревал, что впоследствии эта работа будет признана его шедевром, а также самым сложным и основополагающим вкладом в философию между Кантом и Шопенгауэром.