Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Раздраженный правительственной цензурой своей газеты, Гегель покинул Бамберг (1808) и стал директором гимназии в Нюрнберге. Он добросовестно трудился на новом поприще, не только преподавая, но и руководя, но жаждал надежного и более подходящего места в выдающемся и платежеспособном университете. 16 сентября 1811 года, в возрасте сорока одного года, он женился на Марии фон Тухер, двадцатилетней дочери нюрнбергского сенатора. Вскоре после этого Кристина Буркхардт нанесла супругам визит, в ходе которого предложила им четырехлетнего сына Гегеля, Людвига. Его жена мужественно встретила эту ситуацию, приняв мальчика в свою семью.

Мечтая о должности в Берлине, Гегель в 1816 году принял приглашение Гейдельбергского университета стать его первым профессором философии. Его занятия начались с пяти студентов, но к концу семестра выросли до двадцати. Там же он опубликовал (1817) свою «Энциклопедию философских наук». Она понравилась и интеллигенции, и правительству Берлина гораздо больше, чем его «Логика», появившаяся там в 1812 году. Вскоре министр образования Пруссии пригласил его занять кафедру философии, которая оставалась вакантной после смерти Фихте (1814). Гегель, которому было уже сорок семь лет, торговался до тех пор, пока предложенное ему вознаграждение не окупило его долгое ожидание. Кроме двух тысяч талеров годового жалованья он попросил компенсировать высокую арендную плату и цены в Берлине, мебель, которую он купил, а теперь должен был продать с убытком, расходы на поездку в Берлин с женой и детьми; кроме того, он хотел бы получить «некоторое количество продуктов».37 Все это было получено, и 22 октября 1818 года Гегель приступил к работе в Берлинском университете, которая должна была закончиться его смертью. В течение этих тринадцати лет его лекции, печально известные своей скучностью, но в конце концов наполненные смыслом, собирали все большие и большие аудитории, пока студенты не приезжали почти из всех стран Европы и за ее пределами, чтобы послушать его. Теперь он придал форму и порядок самой полной и влиятельной системе мысли в истории посткантианской Европы.

Он начинает с логики — не в нашем современном смысле, как правила рассуждения, а в древнем и классическом смысле, как соотношение, или обоснование, или основной смысл и действие чего-либо, как, например, когда мы используем геологию, биологию или психологию для определения смысла и действия земли, жизни или разума. Итак, для Гегеля логика изучает смысл и действие чего бы то ни было. Как правило, он оставляет операции науке, как наука оставляет смысл философии. Он предлагает анализировать не слова в рассуждениях, а причины или логику в реальности. Источнику и сумме этих причин он дает имя Бога, подобно тому, как древние мистики отождествляли божество с Логосом — причиной и мудростью мира.*

Воспринимающий разум придает объектам конкретное значение, изучая их отношения в пространстве и времени с другими объектами, которые он помнит или воспринимает. Кант дал таким отношениям название категорий и перечислил двенадцать, в основном: единство, множественность и тотальность; реальность, отрицание и ограничение; причина и следствие, существование и несуществование, случайность и необходимость. Гегель добавляет еще множество других: детерминированное бытие, предел, множественность, притяжение и отталкивание, сходство и различие… Каждый объект нашего опыта представляет собой сложную сеть таких отношений; этот стол, например, имеет конкретное место, возраст, форму, силу, цвет, вес, запах, красоту; без этих конкретных отношений стол был бы просто путаницей неясных и отдельных ощущений; с ними ощущения становятся единым восприятием. Это восприятие, освещенное памятью и направленное целью, становится идеей. Таким образом, для каждого из нас мир — это наши ощущения, внешние или внутренние, скоординированные с помощью категорий в восприятия и идеи, смешанные с нашей памятью и управляемые нашей волей.

Категории — это не вещи, это способы и инструменты понимания, придающие форму и смысл ощущениям. Они составляют обоснование и логику, структуру и причину каждого переживаемого чувства, мысли или вещи. Все вместе они составляют логику, разум, Логос Вселенной, как ее понимает Гегель.

Самая простая и универсальная из категорий, с помощью которых мы можем попытаться понять наш опыт, — это чистое бытие (Sein) — бытие в применении к всем объектам или идеям без конкретизации. Универсальность этой базовой категории является ее фатальностью: не имея никакой отличительной формы или знака, она не может представлять ни один существующий объект или идею. Таким образом, понятие чистого Бытия фактически эквивалентно своей противоположной категории — Небытию или Ничто (Nichts). Поэтому они легко смешиваются; то, чего не было, добавляется к Бытию и лишает его неопределенности или чистоты; Бытие и Небытие становятся чем-то, пусть и отрицательным. Это таинственное становление (Werden) — третья категория, самая полезная из всех, поскольку без нее ничто не может быть представлено как происходящее или обретающее форму. Все последующие категории вытекают из аналогичных сочетаний, казалось бы, противоречивых идей.

Эта гегелевская престидижитация, создающая мир (как Адам и Ева) из конъюнкции, напоминает средневековую идею о том, что Бог создал мир из ничего. Но Гегель возражает, что его категории — это не вещи; это способы представления вещей, способы сделать их поведение понятным, часто предсказуемым, иногда управляемым.

Он просит нас допустить некоторую модификацию принципа противоречия (столь священного в старой логике) — что А не может быть не-А. Очень хорошо; но А может стать не-А, как вода может стать льдом или паром. Вся реальность, как ее понимает Гегель, находится в процессе становления; это не статичный парменидовский мир бытия, а текучий гераклитовский мир становления; все вещи текут. Вся реальность, по Гегелю, все мысли и вещи, вся история, религия, философия находятся в постоянной эволюции; не путем естественного отбора вариантов, а путем развития и разрешения внутренних противоречий и перехода на более сложную ступень.

Это знаменитая гегелевская (ранее фихтеанская) диалектика (буквально — искусство вести беседу) тезиса, антитезиса и синтеза: идея или ситуация потенциально содержит свою противоположность, развивает ее, борется с ней, а затем объединяется с ней, чтобы принять другую преходящую форму. Логическая дискуссия должна следовать диалектической структуре экспозиции, оппозиции и примирения. Разумные рассуждения — взвешивание идей и желаний на весах (libera) опыта — должны поступать аналогичным образом. Прерывание, как утверждала госпожа де Сталь, — это жизнь разговора, но его смерть, если противоречие не уместно и не разрешено. В поглощении противоположностей — секрет мудрости и совершенство победы. Истинный синтез не отвергает ни утвердительного, ни отрицательного, но находит место для элементов каждого из них. Карл Маркс, ученик Гегеля, считал, что капитализм содержит семена социализма; что соперничающие формы экономической организации должны столкнуться в войне на смерть; и что социализм победит. Более последовательный гегельянец предсказал бы союз обеих форм, как в современной Западной Европе.

Гегель был самым основательным из гегельянцев. Он взялся «вывести» категории — показать, как каждая из них обязательно вытекает из разрешения противоречий в своих предшественницах. Он выстраивал свои аргументы, пытался разделить каждую из своих работ на триады. Диалектику он применял как к реальности, так и к идеям: повторяющийся процесс противоречия, конфликта и синтеза проявляется в политике, экономике, философии и истории. Он был реалистом в средневековом смысле: всеобщее более реально, чем любая из содержащихся в нем частностей: человек включает в себя всех людей, коротко живых или долговечно мертвых; государство реальнее, важнее и долговечнее, чем любой из его граждан; красота обладает бессмертной силой, совершает множество крушений и рифм, хотя Полина Бонапарт мертва и, возможно, Афродита никогда не жила. Наконец, навязчивый философ довел свой парад категорий до самой реальной, всеобъемлющей и могущественной из них — Абсолютной Идеи, которая является универсалией всех вещей и мыслей, Причиной, структурой или законом, поддерживающим космос, Логосом, который венчает и управляет всем.

Phänomenologie des Geistes была написана в Йене, когда к городу приближалась Великая армия; она была опубликована в 1807 году, когда безжалостное опустошение Пруссии сынами Французской революции, казалось, доказывало, что где-то в этом историческом пути от монархии через террор к монархии разум человека потерял дорогу к свободе. Гегель предложил изучить разум человека в его различных явлениях, таких как ощущение, восприятие, чувство, сознание, память, воображение, желание, воля, самосознание и разум; возможно, в конце этого длинного пути он найдет секрет свободы. Не пугаясь этой программы, он также изучал человеческий разум в обществе и государстве, в искусстве, религии и философии. Результатом его поисков стал его шеф-повар, красноречивый и неясный, бросающий вызов и обескураживающий, оказавший влияние на Маркса и Кьеркегора, Хайдеггера и Сартра.

Трудности начинаются со слова Geist, которое расстилает облако двусмысленности над призраком и разумом, духом и душой. Обычно мы переводим его как разум, но в некоторых контекстах его лучше перевести как дух, как в Zeitgeist, «Дух эпохи». Geist как разум — это не отдельная субстанция или сущность, стоящая за психологической деятельностью; это сама эта деятельность. Не существует отдельных «факультетов»; есть только фактические операции, с помощью которых опыт преобразуется в действие или мысль.

В одном из своих многочисленных определений Geist Гегель отождествляет его с сознанием.38 Сознание, конечно, тайна из тайн, поскольку, будучи органом интерпретации опыта, оно не может интерпретировать само себя. Тем не менее, это самый непосредственный и самый примечательный факт, известный нам. Материя, которая может быть внешней по отношению к разуму, кажется менее загадочной, хотя и менее непосредственно познаваемой. Гегель соглашается с Фихте в том, что мы познаем объекты лишь постольку, поскольку они становятся частью нас как воспринимающих субъектов; но он никогда не ставит под сомнение существование внешнего мира. Когда воспринимаемым объектом становится другой индивид, очевидно наделенный разумом, сознание становится самосознанием через противопоставление; тогда рождается сознательно-личное Эго, которому становится не по себе от осознания того, что конкуренция — это ремесло жизни. Тогда, говорит наш суровый философ, «каждый человек» (потенциально, в конечном счете, но редко осознанно) «стремится к разрушению и смерти другого».39 пока один из них не согласится на подчинение,40 или погибает.

Тем временем Эго питается опытом, как бы осознавая, что должно вооружиться и укрепиться для жизненных испытаний. Весь этот сложный процесс, в ходе которого Эго преобразует ощущения в восприятия, сохраняет их в памяти и превращает в идеи, используется для освещения, окраски и обслуживания желаний, составляющих волю. Эго — это фокус, последовательность и комбинация желаний; восприятия, идеи, воспоминания, размышления, как руки и ноги, являются инструментами «я» или «эго», стремящегося к выживанию, удовольствию или власти. Если желание является страстью, оно тем самым усиливается, к добру или к худу; его нельзя осуждать без разбора, ибо «ничто великое в мире не совершалось без страсти».41 Она может привести к боли, но это не имеет значения, если она способствует достижению желаемого результата. Жизнь создана не для счастья, а для свершений.42

Свободна ли воля (т. е. наши желания)? Да, но не в смысле свободы от причинности или закона; она свободна в той мере, в какой согласуется с законами и логикой реальности; свободная воля — это воля, просветленная пониманием и направляемая разумом. Единственное реальное освобождение, как для нации, так и для отдельного человека, — это рост интеллекта; а интеллект — это знание, которое координируется и используется. Наивысшая свобода — в познании категорий и их действия в основных процессах природы, а также их объединения и гармонии в Абсолютной Идее, которая есть Бог.

К этой вершине понимания и свободы человек может приблизиться тремя путями: через искусство, религию и философию. Вкратце в «Феноменологии» и более полно в посмертном труде «V orlesungen über Aesthetik» Гегель попытался подвести природу и историю искусства под триадические формулы своей системы. При этом он обнаружил удивительное знание архитектуры, скульптуры, живописи и музыки, а также детальное знакомство с художественными коллекциями Берлина, Дрездена, Вены, Парижа и Нидерландов. Искусство, по его мнению, было попыткой разума — скорее интуиции (т. е. непосредственного, интенсивного, стойкого восприятия), чем разума, — представить духовную значимость через сенсорные средства. Он выделял три основные эпохи в искусстве: (1) восточную, когда архитектура стремилась поддержать духовную жизнь и мистическое видение через массивные храмы, как в Египте и Индии; (2) греко-римскую классическую, передающую идеалы разума, равновесия и гармонии через совершенные скульптурные формы; и (3) христианско-романтическую, которая стремилась через живопись, музыку и поэзию выразить эмоции и тоску современной души. В этой третьей стадии Гегель обнаружил семена вырождения и предположил, что величайший период искусства подходит к концу.

Религия беспокоила и озадачивала его в последние годы жизни, поскольку он признавал ее историческую функцию в формировании характера и поддержании социального порядка, но он был слишком увлечен разумом, чтобы заботиться о нащупывании теологии, экстазах и страданиях святых, страхе и поклонении личному Богу.43 Он пытался примирить христианское вероучение с гегелевской диалектикой, но сердце его не лежало к этому,44 Его наиболее влиятельные последователи интерпретировали своего Бога как безличный закон или Причину Вселенной, а бессмертие — как длительное — возможно, бесконечное — воздействие каждого мгновения жизни души на земле.

Ближе к концу «Феноменологии» он открыл свою истинную любовь — философию. Его идеалом был не святой, а мудрец. В своем энтузиазме он не видел предела будущему расширению человеческого понимания. «Природа вселенной не имеет силы, которая могла бы постоянно сопротивляться мужественному усилию интеллекта; она должна, наконец, открыться; она должна явить духу всю свою глубину и богатство».45 Но задолго до этой кульминации философия поймет, что реальный мир — это не тот мир, который мы осязаем или видим, а те отношения и закономерности, которые придают им порядок и благородство, те неписаные законы, которые движут солнцем и звездами и составляют безличный разум мира. Этой Абсолютной Идее или космическому Разуму философ присягает на верность; в ней он находит свое поклонение, свою свободу и спокойное удовлетворение.

В 1821 году Гегель выпустил еще одно крупное произведение — «Наброски философии права» («Grundlinien der Philosophie des Rechts»). Рехт-право — это величественное слово в Германии, охватывающее и мораль, и право как родственные опоры семьи, государства и цивилизации. Гегель рассмотрел все эти вопросы в магическом труде, оказавшем неизгладимое влияние на его народ.

Философу шел шестой десяток. Он привык к стабильности и комфорту, он стремился к какому-то правительственному посту;46 Он с готовностью поддался естественному возрастному консерватизму. К тому же политическая ситуация резко изменилась с тех пор, как он превозносил Францию и восхищался Наполеоном: Пруссия поднялась с оружием и яростью против Наполеона, бежавшего из России, сражалась под началом Блюхера и свергла узурпатора; теперь Пруссия восстановила себя на фридерианской основе победоносной армии и феодальной монархии как оплотов стабильности среди народа, доведенного ценой победы до отчаянной нищеты, социального беспорядка, надежд и страхов на революцию.

В 1816 году Якоб Фрис, занимавший в то время кафедру философии в Йенском университете, опубликовал трактат «О Германской конфедерации и политической конституции Германии», в котором изложил программу реформ, напугавшую немецкие правительства и вынудившую их принять суровые декреты Карлсбадского конгресса (1819). Фриз был уволен с профессорского поста и объявлен полицией вне закона.47

Половину предисловия своей книги Гегель посвятил обличению Фриса как опасного простака и осуждению как «квинтэссенции поверхностного мышления» мнения Фриса о том, что «в народе, управляемом подлинным общинным духом, жизнь для выполнения всех общественных дел исходила бы снизу, от самого народа». «Согласно подобному взгляду, — протестовал Гегель, — мир этики должен быть отдан на откуп субъективным случайностям мнений и капризам. Простым семейным средством, приписывающим чувствам труд… разума и рассудка, все хлопоты о рациональной проницательности и о знании, направляемом спекулятивным мышлением, конечно, будут спасены».48 Разгневанный профессор выплеснул свое презрение на уличных философов, которые конструируют идеальные состояния в любой вечер из радужных грез незрелости.49 В противовес такому выдаванию желаемого за действительное он провозгласил в качестве реалистической основы своей философии (как политической, так и метафизической) принцип, согласно которому «то, что рационально, является действительным, а то, что действительно, является рациональным».50 (Это то, что логика событий заставила его быть; то, что в данных обстоятельствах должно было быть). Либералы Германии осудили автора как временщика, «философского лауреата» реакционного правительства. Он продолжал.

Цивилизация нуждается как в морали, так и в законе, поскольку она означает жизнь гражданина (civis), а значит, в сообществе; а сообщество не сможет выжить, если не ограничит свободу, чтобы обеспечить защиту. Мораль должна быть общей связью, а не индивидуальным предпочтением. Свобода в рамках закона — это созидательная сила; свобода от закона невозможна по своей природе и разрушительна для общества, как в некоторых фазах Французской революции. Ограничения, налагаемые на свободу личности моралью обычаев — этическими суждениями, выработанными в процессе эволюции общества, — являются самыми древними и широкими, самыми прочными и далеко идущими мерами, принимаемыми им для своего продолжения и роста. Поскольку такие нормы передаются главным образом через семью, школу и церковь, эти институты являются основными для общества и представляют собой его жизненно важные органы.

Поэтому глупо допускать, чтобы семья создавалась в браке по любви. Сексуальное желание имеет свою биологическую мудрость для продолжения рода и сообщества; но оно не содержит социальной мудрости для поддержки пожизненного партнерства в управлении имуществом и детьми.51 Брак должен быть моногамным, а развод должен быть затруднен. Имущество семьи должно быть общим, но управлять им должен муж.52 «Женщина имеет свое основное предназначение в семье, и проникнуться преданностью семье — это ее этическая установка».53

Воспитание не должно [как у Песталоцци и Фихте] делать фетиш из свободы и игры; дисциплина — основа характера. «Наказание детей не преследует цели справедливости как таковой; цель состоит в том, чтобы удержать их от осуществления свободы, все еще находящейся в трудах природы, и поднять всеобщее в их сознание и волю».54

Мы также не должны делать из равенства фетиш. Мы равны только в том смысле, что каждый из нас — душа и не должен быть инструментом для другого человека; но мы явно неравны по физическим или умственным способностям. Лучшая экономическая система — это та, в которой высшие способности стимулируются к саморазвитию и оставляются относительно свободными для преобразования новых идей в продуктивную реальность. Собственность должна быть частным владением семьи, потому что без этого отличительного вознаграждения высшие способности не будут тренироваться и проявлять себя.

Для целей цивилизации — превращения дикарей в граждан — религия является идеальным инструментом, поскольку она связывает человека с целым.

Поскольку религия является интегрирующим фактором в государстве, насаждающим чувство единства в глубине сознания людей, государство должно даже требовать от всех своих граждан принадлежности к церкви. Церковь — это все, что можно сказать, потому что, поскольку содержание веры человека зависит от его частных идей, государство не может вмешиваться в это.55

Церкви должны быть отделены от государства, но должны смотреть на государство как на «совершенное богослужение», в котором религиозная цель объединения индивида со всей совокупностью достигается настолько, насколько это возможно на земле.56

Государство, таким образом, является высшим достижением человека. Оно является органом общества для защиты и развития народа. Перед ним стоит сложная задача примирить социальный порядок с природным индивидуализмом людей и ревнивыми конфликтами внутренних групп. Право — это свобода цивилизованного человека, поскольку оно освобождает его от многих несправедливостей и опасностей в обмен на его согласие не причинять их другим гражданам. «Государство — это реальность конкретной свободы».57 Чтобы превратить хаос в упорядоченную свободу, государство должно обладать властью и иногда применять силу; потребуется полиция, а в кризис и воинская повинность; но если государство хорошо управляется, его можно назвать организацией разума. В этом смысле о государстве, как и о вселенной, можно сказать, что «рациональное реально, а реальное рационально». Это не утопия, но утопия нереальна.