Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

I. РЕВОЛЮЦИЯ И РЕАКЦИЯ

На немецкую литературу эпохи Наполеона повлияли естественное бунтарство молодежи, затяжные волны «Бури и натиска», отголоски английской романтической поэзии и романов Ричардсона, классическая традиция Лессинга и позднего Гете, успешное восстание американских колоний, ереси французского Просвещения, прежде всего ежедневное воздействие Французской революции, а под конец — драма взлета и падения Наполеона. Многие образованные немцы читали — некоторые на французском языке — работы Вольтера, Дидро и Руссо, меньшее число людей почувствовали на себе укус Гельвеция, д'Ольбаха и Ла Меттри. Французские философы помогли сформировать таких правителей, как Фридрих Великий, Иосиф II Австрийский, герцог Карл Вильгельм Фердинанд Брауншвейгский и герцог Карл Август Саксен-Веймарский; и, хотя бы через этих людей, эти писатели оставили свой след в немецкой цивилизации. Французская революция поначалу казалась логическим развитием философии Просвещения: счастливый конец феодализма и сословных привилегий, вожделенное провозглашение всеобщих прав человека, бодрящее освобождение слова, прессы, культа, поведения и мысли. Эти идеи — многие из них получили самостоятельное развитие в Германии — пересекли Рейн на крыльях новостей или с армиями Революции и пронеслись по центральным районам Европы вплоть до далекого Кенигсберга.

Так формовщики немецкого ума и создатели немецкой литературы приветствовали Французскую революцию в первые три года ее существования. Господа масоны, мистические росикрусианцы, гордые иллюминаты приветствовали ее как рассвет золотого века, которого они так долго и страстно ждали. Крестьяне поднимали восстания против феодалов, «императорских рыцарей» и епископальных правителей Трира и Шпейера.1 Буржуазный Гамбург аплодировал революции как восстанию предпринимателей против высокомерных аристократов. Клопшток, старый поэт, проживавший в Гамбурге, читал свои стихи на празднике свободы и плакал от радости, читая свои строки. Ученые, журналисты, поэты и философы разразились хвалебными гимнами а капелла. Иоганн Фосс, переводчик Гомера, Иоганн фон Мюллер, историк, Фридрих фон Генц, дипломат широкого профиля, Фридрих Гёльдерлин, поэт, Фридрих Шлейермахер, теолог, философы от Канта до Гегеля — все они пели литании Революции. «Славно, — писал Георг Форстер (сопровождавший капитана Кука в кругосветном путешествии), — видеть, как философия созревает в мозгу и реализуется в государстве».2 Повсюду, даже в рядах королевской власти (как, например, принц Генрих, выживший брат Фридриха Великого), Германия в экстазе возносила хвалу революционной Франции. В этом экстазе немецкая литература, после столь долгой спячки от религиозных распрей, добавив Революцию к победам Фридриха, за тридцать лет (1770–1800) поднялась до такой энергичности, разнообразия и блеска, что могла соперничать со зрелыми литературами Англии и Франции. И это возрождение, поражающее своими темпами, сыграло свою роль в том, что Германия сбросила иго Франции и вступила в самый богатый политически, промышленно, научно, философски век в своей истории.

Конечно, это радостное настроение не продлилось долго. Последовали рассказы о нападении на Тюильри, о сентябрьской резне и терроре, о заключении и казни короля и королевы. Затем последовала французская оккупация немецких земель, растущие денежные и людские сборы для оплаты имперской защиты и военных расходов на распространение свободы. Год за годом немецкое рвение к Революции ослабевало, и один за другим ее защитники (за исключением Канта) превращались в разочарованных скептиков, а некоторые из них — в озлобленных противников.

II. ВЕЙМАР

Люди, составлявшие созвездие гениев при веймарском дворе, служили интеллектуальным якорем для ума немцев во время тревожного воздействия Революции и Наполеона. Сам герцог Карл Август представлял собой переменчивую смесь талантов и настроений. Он унаследовал герцогство в возрасте одного года, а стал его фактическим правителем в восемнадцать лет (1775). Общее образование он получил от воспитателя, а дальнейшее — от обязанностей управления, капризов любовницы, опасностей войны и охоты. Не последнюю роль в его обучении сыграл салон матери. Там он встречался с поэтами, генералами, учеными, философами, прорицателями и людьми дела, а также с некоторыми из самых культурных, но незрелых женщин Германии, которые приправляли мудрость предков остроумием и очарованием и считали потерянным тот день, который не был согрет сдержанным любовником. «А вот и женщины!» — сообщал Жан-Поль Рихтер. «Здесь все революционно смело; то, что женщина замужем, ничего не значит».3

В 1772 году герцогиня (сама являвшаяся образцом жизнерадостной добродетели) пригласила ученого, поэта и романиста Кристофа Виланда приехать и заняться воспитанием ее сыновей Карла Августа и Константина.*Он скромно и компетентно выполнял свои обязанности и оставался в Веймаре до самой смерти. Ему было пятьдесят шесть лет, когда произошла революция; он приветствовал ее, но (в «Космополитическом обращении» от октября 1789 года) попросил Национальное собрание Франции оградить его от самовластия:

Нация страдает от лихорадки свободы, которая заставляет парижан — самых политических людей в мире — жаждать крови аристократов….. Когда народ, рано или поздно, придет в себя, разве он не увидит, что его водят за нос 1200 мелких тиранов, вместо того чтобы управлять королем?…И все же вы не можете быть более глубоко убеждены, чем я, что ваша нация была неправа, терпя такое неправильное управление так долго; что лучшая форма правления — это разделение и равновесие исполнительной, законодательной и судебной власти; что каждый народ имеет неоспоримое право на столько свободы, сколько может сосуществовать с порядком; и что каждый должен облагаться налогом пропорционально своему доходу».4

В 1791 году он писал, что никогда не ожидал, что его мечта о политической справедливости будет так близка к осуществлению, как в лице Людовика XVI.5 Казнь короля в январе 1792 года настроила его против Революции; Террор вызвал у него тошноту. Позже в том же году он опубликовал «Слова в сезон», в которых сделал несколько скромных выводов: «Нужно продолжать проповедовать, пока люди не прислушаются, что человечество может стать счастливее, только став более разумным и более нравственным… Реформы должны начинаться не с конституций, а с человека. Условия счастья находятся в наших собственных руках».6

Иоганн Готфрид фон Гердер — последний из веймарской четверки, поселившийся там, и первый, кто умер, — поддерживал революцию до гильотины королевы; после этого он отрекся от нее как от жестокого абордажа гуманных идеалов. В последние годы жизни он вновь обрел надежду; несмотря на dementia praecox, Революция, по его мнению, ознаменовала собой прогресс, уступающий лишь Реформации в истории современной Европы; она положит конец феодальной собственности на тела, как Реформация положила конец папской власти над умами; теперь люди будут меньше зависеть от рождения и звания; способности, где бы они ни родились, будут свободно развиваться и творить. Однако это продвижение дорого обойдется Европе, и Гердер был рад, что эксперимент был проведен во Франции, а не в его любимой Германии, где люди не так быстро сгорают в огне, но где спокойный труд и терпеливая ученость направляют рост молодежи мягким, но устойчивым и распространяющимся светом.

Фридрих Шиллер — душа романтиков, которую бережно хранит классическая тройка, — приехал в Веймар (1795) после увлекательных занятий драматургией, поэзией, историей и философией. Романтически одаренный, болезненно чувствительный, он мало что любил в Вюртемберге своей юности. В ответ на угнетение он поклонился Руссо и написал революционную пьесу. Карл Моор, герой романа Die Räuber (1781), обличал эксплуатацию человека человеком с пылкостью, не оставлявшей Марксу ничего, кроме учености. Еще более революционной была третья пьеса Шиллера «Кабал и любовь» (1784); она разоблачала коррупцию, расточительность и яростное владение незаслуженными привилегиями и восхваляла устойчивую, терпеливую и продуктивную жизнь немецкой буржуазии. В лучшей из своих предреволюционных драм, «Дон Карлос» (1787), Шиллер, которому уже исполнилось двадцать восемь лет, апеллировал не столько к гневу бедняков, сколько к потенциальной властной знати; он вложил в уста маркиза Позы строки, призывающие Филиппа II стать «отцом своего народа», «пусть счастье льется из вашего рога изобилия», «пусть разум человека созреет в вашей огромной империи, чтобы стать, среди тысячи королей, действительно королем».7

Переходя от юности к среднему возрасту, Шиллер естественным образом перешел от радикализма к либерализму. Он открыл для себя Древнюю Грецию и проникся ее драматургией. Он читал Канта, и философия притупила его поэзию. В 1787 году он посетил Веймар, был взволнован его женщинами и успокоен Виландом и Гердером. (В 1788 году он опубликовал «Историю восстания Объединенных Нидерландов» (Geschichte des Abfalls der Vereinigten Niederlande) и проверил свою философию историей. В 1789 году, по рекомендации Гете герцогу Саксен-Веймарскому, Шиллер был назначен профессором истории в Йене. В октябре того же года он писал другу: «Писать для одного народа — это ничтожный идеал; а для философа такой барьер невыносим….. Историк может писать для какой-либо нации только в той мере, в какой она является существенным элементом прогресса цивилизации».8

Когда весть о революции достигла Йены, Шиллер обнаружил, что его доходы и взгляды, общественное признание и терпимое отношение к окружающему миру распространяются на средний возраст. Его переписка с Гете, разделенная двенадцатью милями пространства и десятью годами возраста, помогла поэту в Гете пережить прозу администрации и предостережения процветания, а Шиллеру — понять, что человеческая природа слишком мало изменилась за всю историю, чтобы политические революции были выгодны беднякам. Он сочувствовал королю и королеве, захваченным в Версале в 1789 году, арестованным в Варенне в 1791 году и выселенным из своего тюремного дворца в 1792 году. Вскоре после этого революционный конвент единогласно присвоил «сеньору Жилю» звание французского горожанина. Неделю спустя сентябрьская резня объявила о суверенитете вооруженной толпы; в декабре Людовик XVI был отдан под суд. Шиллер начал писать памфлет в его защиту; прежде чем он успел его закончить, король был гильотинирован.

Гете улыбался превратностям политической веры своего друга, но сам он был далек от уверенности своей юности. В 1775 году, в возрасте двадцати шести лет, он успел вдоволь нагуляться с женщинами — сладкими и кислыми, прежде чем получил приглашение покинуть Франкфурт и поселиться в Веймаре в качестве ординарного поэта и товарища герцога Карла Августа по обоим видам венериных дел. В течение следующих двенадцати лет он впитывал экономические и политические реалии и стремительно развивался; романтик, автор романа «Лейденские молодые вертеры» (1774), исчез в тайном советнике, который видел, как в 1792 году в Вальми сформировалась новая эпоха в европейской истории. Беспорядочное ухудшение революции в тот год привело его к выводу, что медленные реформы под руководством «просвещенных деспотов», тронутых философией, и под руководством местных правителей с образованием и доброй волей, таких как его собственный герцог Веймарский, будут стоить народу меньше, чем внезапный переворот, при котором шаткие основы и привычки социального порядка могут рухнуть в десятилетие страстей и насилия. В одной из его венецианских эпиграмм это опасение было выражено еще в 1790 году:

Он аплодировал, когда Наполеон покончил с хаосом революции, захватив власть и установив конституцию, которая позволяла народу время от времени проводить плебисцит, не слишком мешая решительному и компетентному правительству. Его признательность корсиканцу не уменьшилась после лестного приема, оказанного ему Наполеоном в Эрфурте в 1807 году, и отчет об этой беседе во многом способствовал тому, что поэт-советник приобрел международную репутацию.

Под его развивающейся классической устойчивостью суждений и вкуса сохранялись некоторые романтические трепеты. Фауст, часть I (1808) — это история любви, а также средневековая «мораль»; а «Избирательное сродство» (1809), казалось, оправдывает растущий крик нового поколения о необходимости спариваться по взаимному влечению, а не по родительскому финансированию или юридическим узам. Советник, ставший философом, продолжал трепетать перед молодыми женщинами и после достижения трехсот десяти лет. Но изучение античного искусства в Италии, развивающийся интерес к науке, чтение Спинозы и уменьшающаяся физическая сила способствовали неторопливости суждений и широте взглядов. Эта перемена ярко проявилась в его автобиографии (1811), которая смотрит на своего героя с удивительной объективностью. Романтическая Германия, возбужденная эмоциональными Вакенродером и Новалисом, свободолюбивым Шлегелем, безумным Гёльдерлином и милосердным самоубийцей Клейстом, представила его растущую критику Французской революции, и едва ли он заметил, что поносит и правящий класс. Во время освободительной войны Германии ему было трудно ненавидеть Наполеона и французов. Он объяснял это Эккерману:

Как могу я, для которого важны только культура и варварство, ненавидеть народ, который является одним из самых культурных на земле и которому я обязан столь значительной частью своего собственного имущества? Существует стадия, когда национальная ненависть полностью исчезает, когда человек в определенной степени возвышается над народами и переживает беды и несчастья соседнего народа, как свои собственные.9

Его поколение в Германии так и не простило его и редко читало. Оно ставило Шиллера выше него,10 и предпочитало Коцебу любому из них.11 Пьесы Гете редко ставились в Веймаре, а его издатели сожалели о плохой продаже его собрания сочинений. Тем не менее англичанин лорд Байрон в 1820 году посвятил ему Марино Фальтеро как «безусловно, первому литературному персонажу, который существовал в Европе со времен смерти Вольтера».12 Он не мог вынести чтения Канта, но был мудрейшим человеком своего времени.

III. ЛИТЕРАТУРНАЯ СЦЕНА

Германия была занята, как никогда, написанием, печатанием и изданием газет, периодических изданий, книг. В 1796 году Алоис Зенефельдер в Мюнхене, нацарапав на камне список белья своей матери, наткнулся на процесс, позже названный литографией; ему пришло в голову, что слова и картинки различных цветов можно выгравировать или выбить (в обратной последовательности, как в зеркале) на гладком камне или металлической пластине, с которой можно печатать бесчисленные копии. Так возник океан гравюр от Гойи и Хиросиге до Карриера и Айвза и Пикассо.

Газет было много, они были маленькими, партизанскими и цензурированными. Allgemeine Zeitung, основанная в Тюбингене в 1798 году, переехала в Штутгарт, затем в Ульм, потом в Аугсбург, затем в Мюнхен, чтобы спастись от местной полиции. Кёльниш цайтунг», основанная в 1804 году, имела более спокойную карьеру, будучи патриотически-католической, а затем наполеоновской. В Берлине, Вене, Лейпциге, Франкфурте, Нюрнберге журналы выходили еще со времен революции и продолжают выходить по сей день. Периодические издания были многочисленны. Мы уже отмечали одно из лучших — «Всеобщая музыкальная газета», издававшаяся в Лейпциге фирмой Брейткопф и Хертель от одной революции до другой, с 1795 по 1849 год. Самым блестящим был «Атенеум», основанный братьями Шлегель в 1798 году. Издательства были многочисленны. Ежегодная выставка их продукции сделала Лейпцигскую книжную ярмарку литературным событием года.

Особый класс писателей, условно называемых публицистами, завоевал широкое влияние благодаря энергичному, пристрастному, но хорошо информированному обсуждению основных вопросов эпохи. Фридрих фон Гентц (1764–1832) приветствовал падение Бастилии, но остыл, встретившись со скептическим умом Вильгельма фон Гумбольдта, прочитав и переведя «Размышления о Французской революции» Берка. Поднявшись на прусской государственной службе до советника военного министерства, он возглавил литературную кампанию против таких идей, как права человека, свобода и равенство, суверенитет народа и свобода печати. Его не успокоило укрощение Наполеоном революции. Он нападал на Наполеона как на милитариста, чьи завоевания разрушали тот баланс сил, от которого, по мнению большинства дипломатов, зависели мир, порядок и здравомыслие в Европе. Он стал самым красноречивым из тех, кто призывал короля Пруссии возглавить крестовый поход против Наполеона, а когда Фридрих Вильгельм III заколебался, Гентц перешел на службу Австрии (1802). После того как Наполеон разгромил австрийцев при Аустерлице, Гентц укрылся в Богемии, но в 1809 году он снова был в Вене, пропагандируя новую войну с Наполеоном. Он служил секретарем и помощником Меттерниха на Венском конгрессе и поддерживал его в послевоенной дипломатии, направленной на подавление любого либерального развития. Он дожил, старый и больной, до восстаний 1830 года и умер, убежденный, что хорошо послужил интересам человечества.

Йозеф фон Гёррес был более чувствительным духом, наполовину итальянцем, сплошные эмоции, вряд ли подходящие для грубой арены, переполненной гладиаторами пера. Урожденный католик, он оставил церковь, чтобы поддержать революцию. Он помог французам завоевать левый берег Рейна и приветствовал преобразование Наполеоном Священной Римской империи в Рейнский союз. Он приветствовал французскую оккупацию Рима с возгласом «Рим свободен». Но высокомерие французских войск, поборы французских администраторов вызвали негодование молодого революционера. В 1798 году он основал хрупкий журнал «Красный лист» («Das rothes Blatt») как голос республиканца, любящего революцию, но не доверяющего французам. В захвате Наполеоном правительства Франции он видел конец Революции, а в самом Наполеоне — опасную жажду власти. Он женился и ушел в отпуск от политики. Когда Германия поднялась на освободительную войну, Гёррес присоединился к кампании, издавая газету Rheinische Merkur, но когда после устранения Наполеона победители навязали политическую реакцию везде, где только могли, Гёррес напал на них так энергично, что ему пришлось укрыться в Швейцарии, где он жил в крайней бедности. Все другие источники света не помогли ему, и он с печальным раскаянием вернулся к католической церкви (1824). Людвиг I Баварский вывел его из нищеты, назначив профессором истории в Мюнхене. Там, написав четырехтомную «Христианскую мистику» (1836–42), он утешал свои дни фантазийной ученостью, а ночи омрачал сатанинскими видениями. Через тридцать четыре года после его смерти было создано (1876) Общество Гёрреса для продолжения его исследований в области истории христианской церкви.

В прозаической литературе господствовали романтики, но один писатель ускользнул от них и остался неопределенным и уникальным. Жан Поль Рихтер начал жизнь в Байройте в 1763 году. Свое христианское имя он получил от деда, Иоганна Пауля Куна; до 1793 года он был просто Гансом. Его отец был школьным учителем и органистом, который стал пастором церкви в Йодице на реке Заале. Там Ганс провел свои первые тринадцать лет в счастье, от которого так и не смог оправиться; это простое сельское место определяло его настроение через все экономические заботы и теологические бури. Когда семья переехала в Шварценбах, на той же тихой реке, он пользовался библиотекой соседнего священника, который признавал возможности мальчика, но не его сомнения. Там умер отец Рихтера (1779), оставив многочисленный выводок на скудном пайке. В двадцать лет Ганс поступил в теологическую школу в Лейпциге; но чтение ослабило его веру; вскоре он оставил учебу и стал заложником судьбы, взяв на себя обязательство жить своим пером. В 1783 году, в возрасте двадцати лет, он добился публикации, а затем снова не публиковался до 1789 года, в обоих случаях с маркой сатиры, которая приправляла сочувствие едким остроумием. В 1793 году он выпустил Die unsichtbare Loge («Невидимая ложа») под псевдонимом «Жан Поль», взятым из-за любви к Руссо. Книга понравилась небольшой аудитории, которая увеличилась благодаря его сентиментальному роману «Гесперус» (1795). Шарлотта фон Кальб, подруга Шиллера, пригласила восходящего автора в Веймар и была так довольна им, что стала его любовницей.13 Там он начал свой четырехтомный роман «Титан» (1800–03), настоящим героем которого стала Французская революция.

Он страстно защищал его в годы становления, но обвинял Марата в том, что тот развратил его, превратив в правление толпы, и превозносил Шарлотту Кордей как еще одну Жанну д'Арк. Он приветствовал захват власти Наполеоном как необходимое восстановление порядка; он не мог не восхищаться этим тридцатилетним юношей, у которого не было ничего, кроме железной воли и лазерных глаз, с помощью которых он мог бы сбить высоту своих подчиненных. Восемь лет спустя Рихтер был вполне готов видеть всю Европу объединенной этим человеком, который мог держать в уме и руке целый континент и издавать законы для Франции из Берлина и Москвы. Но в душе Жан Поль оставался республиканцем, видя в каждой военной победе зерно новой войны. Он жалел призванных в армию молодых людей и скорбящие семьи, и утверждал, что «только народ должен принимать решение о войне, так как только он срывает ее горькие плоды». Один из самых острых своих уколов он направил на правителей, продававших свои войска иностранным владыкам. Он требовал свободы от цензуры, поскольку некая сила, не принадлежащая правительству, должна иметь возможность разоблачать недостатки этого правительства и исследовать возможности прогресса.14

В 1801 году, в возрасте тридцати восьми лет, Жан Поль взял жену, а в 1804 году поселился в Байройте. После нескольких жизненных экспериментов он написал книгу о воспитании «Левана», одну из классических работ по либертарной педагогике. Он выпустил целый поток романов и эссе, некоторые из которых были с восхищением переведены Карлайлом. Его смесь реалистической сатиры и романтических чувств завоевала ему большую читательскую аудиторию, чем Гете или Шиллеру. Он умер в 1825 году, оставив незаконченным эссе о бессмертии души; пришло его время исследовать этот вопрос из первых рук. Его репутация одного из выдающихся немецких писателей продержалась в Европе до середины XIX века, а после смерти перекочевала в Америку, где Лонгфелло был одним из его почитателей. Сегодня его почти никто не читает, даже в Германии, но почти каждый немец помнит его знаменитую эпиграмму, которая направлена валом на немецкую философию и подводит итог эпохе Наполеона более кратко, чем эта книга: «Провидение дало англичанам морскую империю, французам — сухопутную, а немцам — воздушную».15

Еще два писателя-фантаста завоевали широкую аудиторию. Эрнст Теодор Вильгельм Гофман (1776–1822), который в 1813 году в экстазе от Моцарта сменил «Вильгельм» на «Амадей», был одним из самых необычных и разносторонних немцев: он писал картины, сочинял и дирижировал музыкой, поставил оперу «Ундина», занимался юридической практикой и писал таинственные и романтические истории, которые вдохновили Жака Оффенбаха на «Сказки Гофмана» (1881). Уникальным в жизни, если не в письмах, был Адельберт фон Шамиссо (1781–1838). Он родился во французском дворянском роду, бежал от революции, получил образование в Германии, поступил на службу в прусский полк и участвовал в битве под Йеной. В 1813 году, преследуемый отсутствием родины и разделенной лояльностью в Освободительной войне, он написал в виде аллегории «Чудесную историю Петера Шлемиля» — причудливую историю человека, который продал свою тень сатане. Как ботаник с солидной репутацией он сопровождал научное кругосветное путешествие Отто фон Котцебуэ (1815–18); свои открытия он записал в некогда знаменитом «Путешествии по миру» (Reise um die Welt). Оставшуюся часть жизни он посвятил работе в качестве куратора Берлинского ботанического сада и написанию романтической поэзии. Генрих Гейне высоко оценил его стихи, а Роберт Шуман положил на музыку цикл стихов Шамиссо «Frauenliebe und-leben».

Поэты были многочисленны, многие из них до сих пор почитаются немецким народом, но одаривают свои слова музыкой и чувствами, которые трудно передать другому языку, земле или времени. Среди них был Фридрих Гёльдерлин (1770–1843), чья поэтическая чувствительность оказалась слишком острой для его здравомыслия. Отправленный в Тюбинген учиться на священника, он завязал крепкую дружбу с Георгом Гегелем, который в то время сомневался в христианстве. Новости о Французской революции пробудили в юноше видение человеческого счастья. Он читал Руссо, сочинил «Гимн свободе», и в 1792 году, над вершиной умирающего века, ему показалось, что он видит чудесный рассвет справедливости и благородства. Когда началась война, он написал сестре: «Молись за французов, поборников прав человека». Когда революция захлебнулась в крови, он отчаянно цеплялся за свою мечту:

Я люблю человеческую расу — конечно, не ту развращенную, подневольную, праздную расу, которую мы слишком часто встречаем. Я люблю великие, прекрасные возможности, даже в развращенном народе. Я люблю расу грядущих веков….. Мы живем в такое время, когда все работает на улучшение. Эти семена просвещения, эти безмолвные желания и стремления к образованию расы… принесут славные плоды. Такова священная цель моих желаний и моей деятельности — посеять семена, которые созреют в другом поколении».16

Прошлое тоже позволяло мечтать. Как и его современник Китс, он влюбился в героев и божеств классической Греции и начал прозаический эпос «Гиперион» о греческом революционере. Он отправился в Йену, учился у Фихте, научился почитать Канта и встретился с богами Веймара, когда они тоже эллинизировались. Шиллер добился для него должности воспитателя сына Шарлотты фон Кальб. В 1796 году он нашел более богатое место воспитателя в доме банкира Й. Ф. Готхарда во Франкфурте-на-Майне. Он влюбился в жену банкира, которая так оценила его стихи, что он был уволен и вынужден покинуть город. Экстаз и изгнание привели к некоторому психическому расстройству, но в это время (1799) он написал фрагмент «Тод Эмпедокла», который входит в число шедевров немецкого стиха. В течение нескольких лет он скитался из города в город в поисках хлеба и тем. Он попросил Шиллера рекомендовать его на должность лектора по греческой литературе, но Шиллер счел его слишком неустойчивым для профессорской кафедры. Занимаясь репетиторством в Бордо, Гёльдерлин получил известие о смерти мадам Готтард. Он оставил работу и пешком отправился через всю Францию в Германию, где друзья, видя, что его психическое расстройство не поддается лечению, взяли его под опеку (1802). Он прожил до 1843 года, его стихи были давно забыты даже им самим. К ним вернулись в 1890 году; Райнер Мария Рильке и Стефан Георге прославили его, и теперь знатоки ставят его лишь ниже Гете и Шиллера.