Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Они жили как святые вегетарианцы в пустынном монастыре Сан-Исидоро на Монте-Пинчио. «Мы вели поистине монашескую жизнь», — вспоминал позже Овербек. «Утром мы вместе работали, а в полдень по очереди готовили обед, который состоял из супа и пудинга или какого-нибудь вкусного овоща». Они по очереди позировали друг другу. Они прошли мимо собора Святого Петра, как содержащего слишком много «языческого» искусства, и отправились скорее в старые церкви, а также в монастыри Святого Иоанна Латеранского и Святого Павла за стенами. Они ездили в Орвието изучать Синьорелли, в Сиенну — к Дуччо и Симоне Мартини, и, прежде всего, во Флоренцию и Фьезоле — к Фра Анджелико.

Они решили отказаться от портретов или любой живописи ради украшения и восстановить прерафаэлевскую цель живописи — поощрение христианского благочестия и патриотизма, связанного с христианским вероучением.

Особый шанс представился им в 1816 году, когда прусский консул в Риме Й. С. Бартольди поручил им украсить свою виллу фресками на тему истории Иосифа и его братьев. Назарейцы» оплакивали замену фресок живописью на холсте маслом; теперь они изучали химию, чтобы создать восприимчивые поверхности для стойких красок; и им это удалось настолько, что их фрески, вывезенные из Рима и установленные в Берлинской национальной галерее, заняли место среди самых гордых достояний прусской столицы. Но старина Гете, услышав об этих экстазах, осудил их как подражание итальянскому стилю XIV века, подобно тому как неоклассицисты подражали языческому искусству. Назаряне проигнорировали эту критику, но тихо ушли со сцены, пока наука, ученость и философия медленно разрушали древнюю веру.

VIII. МУЗЫКА

Музыка была гордостью Германии в период процветания и ее утешением в период запустения. Когда в 1803 году госпожа де Сталь приехала в Веймар, она обнаружила, что музыка стала почти повседневной частью жизни образованной семьи. Во многих городах были оперные труппы, и со времен Глюка они старались все меньше полагаться на итальянские произведения и арии. В Мангейме и Лейпциге были оркестры, известные во всей Европе. Инструментальная музыка вступала в публичную конкуренцию с оперой. В Германии были такие великие скрипачи, как Луи Шпор (1784–1859), такие знаменитые пианисты, как Иоганн Гуммель (1778–1837). Король Фридрих Вильгельм II так хорошо играл на виолончели, что участвовал в квартетах, а иногда и в оркестрах, а принц Луи Фердинанд был настолько искусным пианистом, что только его королевское происхождение не позволяло ему соперничать с Бетховеном и Гуммелем.24

В Германии также был музыкальный мастер, прославившийся на всю Европу как педагог, композитор и виртуоз практически на любом инструменте: Абт (то есть аббат) Георг Йозеф Фоглер (1749–1814). Он рано прославился как органист и пианист, без учителя освоил скрипку и разработал новую систему аппликатуры, хорошо приспособленную к его сесквипедальным пальцам. Отправленный в Италию для изучения композиции у падре Мартини, он восставал против одного учителя за другим, обратился к религии, был прославлен в Риме. Вернувшись в Германию, он основал музыкальную школу в Мангейме, затем в Дармштадте и, наконец, в Стокгольме. Он отвергал трудоемкие методы композиции, которым обучали итальянские учителя, и обещал быстрое совершенствование. Моцарт и некоторые другие считали его шарлатаном, но впоследствии признали, что он занимает высокое положение не как композитор, а как педагог, исполнитель, органостроитель и человек. Он гастролировал по Европе как органист, собирая огромные аудитории, зарабатывая огромные гонорары и совершенствуя органы. Он изменил стиль игры на органе и победил Бетховена в состязании по импровизации.25 Он был заслуженным учителем дюжины знаменитых учеников, включая Вебера и Мейербера. Когда он умер, они оплакивали его так, словно потеряли отца. 13 мая 1814 года Вебер писал: «6-го числа наш любимый мастер Фоглер был внезапно похищен у нас смертью….. Он всегда будет жить в наших сердцах».26

Карл Мария фон Вебер (1786–1826) был одним из многочисленных детей дважды женатого Франца Антона фон Вебера. Из дочерей или племянниц Антона в этих томах фигурируют две: Алоизия, первая любовь Моцарта и знаменитая певица, и Констанца, ставшая женой Моцарта. Сыновья Фриц и Эдмунд учились у Йозефа Гайдна, но сын Карл подавал такие слабые надежды, что Фриц сказал ему: «Карл, ты можешь стать кем угодно, но музыкантом ты никогда не будешь».27 Карл занялся живописью. Но во время странствий Франца Антона, который руководил драматической и музыкальной труппой, состоявшей в основном из его детей, обучение Карла музыке было возобновлено преданным учителем Йозефом Хойшкелем, под руководством которого мальчик быстро развил талант, поразивший и вознаградивший его отца. К 1800 году, в возрасте четырнадцати лет, Карл уже сочинял и выступал на публике. Однако суматошная беготня из города в город не могла не отразиться на характере Карла: он стал беспокойным, нервным, возбудимым и переменчивым. Его настолько увлекла литография, изобретенная его другом Алоисом Зенефельдером, что на некоторое время он забросил музыкальную композицию и вместе с отцом отправился во Фрайберг в Саксонии, чтобы заняться литографией в промышленных масштабах. Затем, в начале 1803 года, он встретил Абта Фоглера, снова загорелся, стал учеником Фоглера и принял строгий режим учебы и практики. Уверенность Фоглера в нем подстегивала его. Теперь он развивался так быстро, что по рекомендации Фоглера был приглашен на должность капельмейстера в Бреслау (1804). Ему было всего семнадцать лет, но он согласился и взял с собой в столицу Силезии больного отца.

Юноша не подходил для должности, требующей не только разнообразных музыкальных достижений, но и умения обращаться с мужчинами и женщинами всех темпераментов. У него были преданные друзья и преданные враги. Он слишком жадно тратил деньги, слишком резко осуждал некомпетентность и слишком безрассудно пил. Приняв бокал с азотной кислотой за вино, он выпил его до дна, прежде чем осознал, что вливает в себя огонь. Его горло и голосовые связки были повреждены навсегда; он больше не мог петь, а говорить мог с трудом. Через год он потерял должность; он содержал себя, своего отца и тетку, давая уроки. Он был близок к отчаянию, когда герцог Вюртембергский Ойген предложил им всем троим комнаты в своем замке Карлсруэ в Силезии (1806). Но наполеоновская разруха на территории и в финансах Пруссии разорила герцога, и Веберу, чтобы прокормить свое трио, пришлось на время забыть о музыке и служить секретарем в Штутгарте у герцога Людвига Вюртембергского. Этот герцог был повелителем веселья, разгула и нечестности, и Карл деградировал под его влиянием. Он страстно привязался к певице Маргарите Ланг и потерял свои сбережения и здоровье, потеряв ее. От разврата его спасла еврейская семья из Берлина — Биры, которые были родителями Мейербера. Брак отрезвил его, но не восстановил здоровье.

Он прославился во время Освободительной войны, положив на музыку военные песни Карла Теодора Кёрнера. После войны он присоединился к другой кампании — против итальянской оперы: он написал оперу «Свободный человек» (1821) как декларацию независимости против странствующего и побеждающего Россини. Впервые она была исполнена 18 июня 1821 года, в годовщину Ватерлоо; ее несли высоко на крыльях патриотизма; никогда еще немецкая опера не имела такого успеха. Она взяла свою тему из «Истории привидений» и резвилась с феями, которые защищали «вольного стрелка»; Германия в те дни Гримма принимала большие порции фей; вскоре (1826) Мендельсон предложит увертюру к «Сну в летнюю ночь». Опера Вебера ознаменовала победу романтизма в немецкой музыке.

Он надеялся продолжить свой успех с «Эвриантой», премьера которой состоялась в Вене в 1823 году; но Россини только что завоевал Вену, и более тонкая музыка Вебера не смогла его очаровать. Неудача в сочетании с ухудшением здоровья так угнетала его, что почти на два года он перестал сочинять музыку. Тогда Чарльз Кембл, управляющий театром Ковент-Гарден, предложил ему тысячу фунтов стерлингов, чтобы он написал оперу для «Оберона» Виланда, приехал в Лондон и продирижировал ею. Вебер с душой взялся за дело и так усердно изучал английский язык, что, приехав в Лондон, мог не только читать, но и хорошо говорить на нем. На премьере (28 мая 1825 года) «Оберон» имел бешеный успех, который счастливый автор в тот же вечер описал своей жене:

Этим вечером я добился самого большого успеха в своей жизни….. Когда я вошел в оркестр, зал, забитый до отказа, разразился неистовыми аплодисментами. Шляпы и платки размахивали в воздухе. В конце представления меня позвали на сцену… Все прошло великолепно, все вокруг были счастливы.28

Но дальнейшие выступления не были так хорошо приняты, и концерт в пользу Вебера, состоявшийся 26 мая 1826 года, закончился печальным провалом. Через несколько дней подавленный и измученный композитор лег в постель, заболев острым туберкулезом, и 5 июня умер вдали от дома и семьи. Романтики умирают молодыми, ведь за два десятка лет они проживают свои три десятка.

IX. ТЕАТР

Почти в каждом немецком городе был театр, ведь днем человек, измученный фактами, вечером расслабляется в воображении. В некоторых городах — Мангейме, Гамбурге, Майнце, Франкфурте, Веймаре, Бонне, Лейпциге, Берлине — были постоянные театральные труппы; другие полагались на странствующие труппы и импровизировали сцену для случайных посещений. Мангеймский театр имел наилучшую репутацию в отношении артистов и представлений, Берлинский — в отношении доходов и зарплат, Веймарский — в отношении классического театрального искусства.

Население Веймара в 1789 году составляло 6200 человек, большая часть которых была занята заботой о правительстве и его аристократическом окружении. Некоторое время горожане содержали труппу игроков, но к 1790 году она умерла от недоедания. Герцог Карл Август взял предприятие в свои руки, сделал театр частью двора, уговорил советника Гете взять на себя управление, и придворных играть все роли, кроме главных; для этого они привлекли ведущего мужчину или женщину из окружающего эмпирея плавающих «звезд». Так в Веймар приехали великий Иффланд и гордая Корона Шрётер (1751–1802), чей голос, формы и сверкающие глаза едва не оторвали Гёте от Шарлотты фон Штайн. Поэт-государственник-философ и сам был неплохим актером, то играя трагического Ореста в «Ифигении» госпожи Шрётер, то с удивительным успехом выступая в роли комика, даже в фарсовых ролях.29 Он приучил актеров к галльской манере речи, почти декламации; ее недостатком была монотонность, но достоинством — ясность. Герцог горячо поддерживал эту политику и грозился на месте, с герцогской ложи, порицать любой дефект артикуляции.

Веймарский театр создал амбициозный репертуар: от Софокла и Теренция до Шекспира, Кальдерона, Корнеля, Расина и Вольтера, вплоть до современных драм Фридриха и Августа Вильгельма фон Шлегелей, и достиг гордого триумфа с шиллеровским «Валленштейном» (1798). Шиллер приехал из Йены жить в Веймар и, по настоянию Гете, стал членом руководства труппы. Теперь (1800) маленький театр сделал Веймар целью тысяч немцев, любящих драму. После смерти Шиллера (1805) Гете потерял интерес к театру, а когда герцог, подстрекаемый своей нынешней любовницей, настоял на том, чтобы труппа представила драматическую интермедию с собакой в качестве звезды, Гете оставил свой руководящий пост, и веймарский театр исчез из истории.

В эту эпоху на немецкой сцене доминировали два актера. Август Вильгельм Иффланд (1759–1814) повторил триумфы Тальмы, а Людвиг Девриент (1784–1832) — карьеру и трагедию Эдмунда Кина. Родившись в Ганновере, Иффланд в восемнадцать лет, несмотря на запрет родителей, ушел из дома, чтобы присоединиться к театральной труппе в Готе. Всего два года спустя он сыграл главную роль в Мангейме в пьесе Шиллера «Ревнители». Радикальный период сменился процветанием и симпатией к французским эмигрантам; вскоре он стал кумиром консерваторов. После трудной карьеры, охватившей почти всю Германию, он принял приглашение Гете в Веймар (1796) и порадовал придворную публику комедиями для среднего класса; но ему не удавались такие трагические роли, как Валленштейн или Лир. Он написал несколько пьес, юмор и чувства которых вызвали одобрение публики. В 1798 году он достиг цели своих амбиций — стал управляющим Национального театра в Берлине.

Незадолго до смерти он нанял актера Людвига Девриента, который принес на немецкую сцену все чувства и трагизм эпохи романтизма. Его французская фамилия была частью его гугенотского наследия. Он был последним из трех сыновей, рожденных берлинским драпировщиком от двух браков. Его мать умерла в младенчестве, оставив его несчастным в переполненном доме. Он замкнулся в мрачном одиночестве, утешаясь лишь своим красивым лицом и вороными волосами. Он сбегал из дома и школы, но был пойман и возвращен отцу. Были предприняты все попытки сделать из него драпировщика, но Людвиг оказался настолько некомпетентным, что его отпустили на волю, чтобы он следовал своим собственным наклонностям. В 1804 году, в возрасте двадцати лет, он попал в лейпцигскую театральную труппу, получил какую-то второстепенную роль, из которой его неожиданно вытолкнула болезнь «звезды» в главную роль. Роль пьяного бродяги пришлась ему по вкусу, и он так хорошо справился с ней, что, казалось, навсегда был обречен на карьеру странствующего актера, любящего выпить на сцене и вне ее. Наконец, в Бреслау в 1809 году он нашел себя не в роли Фальстафа, а в роли Карла Мавра из радикальной пьесы Шиллера. В эту роль он влил все, что узнал о человеческом зле, угнетении и ненависти; он позволил вождю разбойников овладеть собой и найти выход в каждом движении тела, в подвижном разнообразии мимики и блеске гневных глаз; Бреслау никогда не видел ничего столь яркого и сильного; только Эдмунд Кин в тот век великих актеров мог достичь таких высот и глубин гистрионского искусства. Все трагические роли теперь принадлежали Девриенту. Он играл Лира с такой полной отдачей этой хрупкой смеси мудрости и безумия, что однажды вечером он упал в обморок посреди спектакля, и его пришлось отнести домой или в его любимую таверну.

В 1814 году Иффланд в возрасте пятидесяти пяти лет приехал в Бреслау, сыграл с Девриентом, почувствовал его силу и мастерство и предложил ему присоединиться к Национальному театру. «Единственное место, которое достойно вас, — это Берлин. Это место — я это очень хорошо чувствую — скоро освободится. Оно зарезервировано для вас».30 В сентябре Иффланд умер; весной следующего года Девриент занял его место. Там он играл сам с собой, живя на славу и вино, проводя счастливые часы за обменом байками с Э. Т. А. Гофманом в таверне возле театра. В 1828 году, став жертвой своей славы, он принял вызов играть в Вене. В Берлин он вернулся нервнобольным. Он умер 30 декабря 1832 года в возрасте сорока восьми лет. Три одаренных племянника, носящие его имя, продолжали его искусство до конца века.

X. ДРАМАТИСТЫ

После мастерского перевода Шекспира, выполненного Августом Вильгельмом фон Шлегелем (1798 и далее), немецкая сцена стала новым домом для елизаветинских пьес. Отечественные драматурги, начиная с Лессинга и Клейста, обычно ориентировались на общий знаменатель среднего класса, и их успехи в популярности затерялись в толще времени. Захарий Вернер вскользь упоминал о своем мистицизме. Август фон Коцебуэ (1761–1819) радовал своими пьесами одно поколение и превзошел Гете и Шиллера даже в Веймаре; теперь о нем не осталось и следа, если не считать его убийства. Но Германия вспоминает Генриха Вильгельма фон Клейста с жалостью к человеку и уважением к его перу.

Он родился (1777) во Франкфурте-на-Одере и был близок к славянам как по темпераменту, так и по географическому положению. Как хороший немец, он провел семь лет в армии, но позже оплакивал эти годы как потраченные впустую. Он изучал науки, литературу и философию в местном университете и потерял веру как в религию, так и в науку. Он сделал предложение генеральской дочери, но та содрогнулась от мысли о браке. Он бежал в Париж, а затем в Швейцарию, где играл с мыслью купить ферму и позволить дисциплине времен года успокоить нестабильность ума, одержимого идеями. Вернувшись к литературе, он написал, но так и не закончил историческую трагедию «Роберт Гис-кард», а в 1808 году поставил в Веймаре комедию «Разбитый кувшин» (Der zerbrochene Krug), которую последующее поколение признало непреходящей классикой. Остановившись на некоторое время в Веймаре (1802–03), он получил дружескую поддержку от добродушного старого агностика Кристофа Виланда, который, услышав кусочки Гискарда, сказал молодому драматургу, что тот хранит в себе «духи Эсхила, Софокла и Шекспира».31 и что гению Клейста суждено «заполнить тот пробел в развитии немецкой драмы, который даже Шиллер и Гете еще не заполнили».32 Этого было достаточно, чтобы уничтожить двадцатипятилетнего Софокла.

Он уехал жить в Париж, ощутил его жар и безнадежно размышлял над скептицизмом, присущим немецкой идеалистической философии: если мы знаем лишь то немногое, что доходит до нашего сознания после преобразования нашими способами восприятия, то мы никогда не сможем найти истину. Несомненно лишь одно: философы, ученые, поэты, святые, нищие, сумасшедшие — всем им суждено вскоре превратиться в прах или в память, угасающую в смертной мгле. Клейст потерял мужество смотреть в лицо реальности, принимать ее и наслаждаться ею даже в том виде, в котором она так шатко известна. Он пришел к выводу, что его гений — это заблуждение, что его книги и рукописи — суета. В минуту гнева и отчаяния он сжег все имевшиеся у него рукописи и попытался завербоваться в армию, которую Наполеон собирал у Ла-Манша. 26 октября 1803 года он написал своей сестре, которую, возможно, любил сверх всякой меры:

То, что я собираюсь вам сказать, может стоить вам жизни; но я должен, я обязан это сделать. Я перечитывал, отвергал и сжигал свои труды, и вот настал конец. Небо отказывает мне в славе, величайшем из земных благ; как капризный ребенок, я повергаю перед ним все остальное. Я не могу показать себя достойным твоей дружбы, а без твоей дружбы я не могу жить; я выбираю смерть. Будь спокоен, возвышенный! Я умру прекрасной смертью в бою. Я покинул столицу этой страны, я забрел на ее северное побережье, я поступлю на французскую службу; скоро армия отправится в Англию; гибель всех нас таится за морем. Я ликую перед перспективой славной могилы. Ты, возлюбленная, будешь моей последней мыслью.33

Его план стать немецким солдатом во французской армии вызвал подозрения. По настоянию прусского посла он был выслан из Франции. Вскоре после этого Франция объявила войну Пруссии; в 1806 году Наполеон уничтожил прусскую армию, практически уничтожив прусское государство. Клейст искал убежища в Дрездене, но французские солдаты арестовали его как подозреваемого в шпионаже; он провел шесть месяцев в тюрьме. Вернувшись в Дрезден, он присоединился к патриотической группе писателей и художников и вместе с Адамом Мюллером стал редактировать периодическое издание, в которое он включил некоторые из своих лучших эссе.

В 1808 году он опубликовал трагическую драму «Пентесилея». Ее героиня — царица амазонок, которая после смерти Гектора присоединяется к отчаянным троянцам, сражающимся с греками под Троей; она отправляется убить Ахилла, побеждает его, влюбляется в него, а затем (следуя закону амазонок, согласно которому каждая из них должна проявить себя, победив своего возлюбленного в бою) пронзает Ахилла стрелой, натравливает на него своих собак, вместе с ними разрывает его на части, пьет его кровь и падает в обморок. Пьеса является отголоском вакхического безумия, о котором Еврипид рассказывал в «Вакхах», — сторона греческой мифологии и характера, на которую эллинисты до Ницше не обращали внимания.

Несомненно, гнев, вызванный безжалостным расчленением Наполеоном Пруссии, поднял поэта из его собственных бед и сделал его одним из тех, кто призывал Германию к освободительной войне. В конце 1808 года он выпустил пьесу «Германская шляхта», в которой, рассказывая о победах Арминия над римскими легионами в 6 году н. э., стремился пробудить мужество немцев в, казалось бы, безнадежном конфликте с Наполеоном. И здесь пыл патриотизма Клейста снова довел его до невротических крайностей: Жена Германа Сюнельда соблазняет немецкого генерала Вентидия на свидание с ней и приводит его в роковые объятия дикого медведя.

1809–10 годы стали вершиной гения Клейста. Его поэтическая драма Das Käthchen von Heilbronn с успехом была поставлена в Гамбурге, Вене и Граце, а два тома рассказов, которые он выпустил в 1810 году, отметили его как, возможно, лучшего стилиста прозы эпохи Гете. После этого его дух упал, возможно, из-за расстройства здоровья. Какое-то странное сродство страданий привело его к связи, в конце концов, к любовному роману, с неизлечимо больной женщиной, Генриеттой Фогель. Его письма к ней свидетельствуют о разуме, находящемся на грани рассудка. «Моя Джетта, мое все, мой замок, луга, сумма моей жизни, моя свадьба, крещение моих детей, моя трагедия, моя слава, мой ангел-хранитель, мой херувим и серафим!» Она ответила, что если бы он любил ее, то убил бы. 21 ноября 1811 года на берегу Ванзее, недалеко от Потсдама, он смертельно ранил ее, а затем и себя.

В нем романтическая отдача чувствам достигла наивысшей точки в неконтролируемой интенсивности, силе воображения и блеске стиля. Временами кажется, что он был скорее французом, чем немцем, антиподом Гете и братом Бодлера, или, скорее, Рембо. Он почти оправдал несимпатичное суждение Гете: «Классик здоров, романтик болен». Давайте посмотрим.

ГЛАВА XXXI. Немецкая литература 1789–1815