Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В 1780 году он поступил на прусскую гражданскую службу и занимался управлением вестфальскими мануфактурами и рудниками. К 1796 году он занял видное место в экономической администрации всех прусских провинций вдоль Рейна. Его работоспособность и успех его предложений привели к тому, что в 1804 году он был вызван в Берлин на должность государственного министра торговли. Через месяц ему было поручено помогать в министерстве финансов. Когда в столицу пришло известие о том, что Наполеон разбил прусскую армию под Йеной, Штейну удалось вывезти в Мемель содержимое прусской казны; на эти средства Фридрих Вильгельм III смог финансировать свое правительство в изгнании. Возможно, волнения и бедствия войны обострили нрав короля и его министров; 3 января 1807 года Фридрих Вильгельм III уволил Штейна как «несговорчивого, дерзкого, упрямого и непокорного чиновника, который, гордясь своим гением и талантами…. действует по страсти, из личной ненависти и злобы».16 Штейн вернулся в свой дом в Нассау. Шесть месяцев спустя, услышав, что Наполеон рекомендовал Штейна в качестве администратора, король предложил Штейну министерство внутренних дел.

Это был именно тот пост, с которого вспыльчивый фрайхерр мог лучше всего продвигать реформы, способные высвободить энергию прусского народа. К 4 октября 1807 года он был на своем новом посту; к 9 октября он подготовил для короля прокламацию, о которой давно мечтали миллионы крестьян и сотни прусских либералов. Статья I была внешне скромной, провозглашая право «каждого жителя наших государств» покупать и владеть землей; но до сих пор в этом праве было отказано крестьянам. Статья II позволяла любому пруссаку заниматься любой законной отраслью промышленности или бизнеса; таким образом, как и при Наполеоне, карьера была открыта для талантов с любой родословной, а сословные барьеры были устранены из экономики. Статья X запрещала дальнейшее закабаление; а статья XII провозглашала, что «с Мартинмаса прекращается всякое холопство во всех наших государствах….. Там будут только свободные люди».17 Многие дворяне сопротивлялись эдикту, и он был полностью введен в действие только в 1811 году.

Штейн и его либеральные единомышленники трудились до 1808 года, чтобы освободить города Пруссии от власти феодальных баронов, или отставных армейских офицеров, или налоговых комиссаров с почти неограниченными полномочиями. 19 ноября 1808 года король, снова готовый к реформам, издал «Муниципальный ордонанс», согласно которому города должны были управляться местным собранием, выбирающим своих чиновников, за исключением того, что в крупных городах бургомистр должен был назначаться королем из трех человек, выбранных собранием. Так началась здоровая местная политическая жизнь, которая переросла в выдающийся уровень муниципального управления Германии.

Штейн не один занимался перестройкой Пруссии. Герхард фон Шарнхорст (1755–1813), граф Август Нейтхард фон Гнейзенау (1760–1831) и принц Карл фон Харденберг (1750–1822) вместе трудились над восстановлением прусской армии, используя различные приспособления, чтобы обойти ограничения Наполеона. Ход этой операции был таков, что 15 августа 1808 года Штейн написал прусскому офицеру письмо, которое попало в руки французов и было напечатано в «Moniteur» за 8 сентября. Часть письма гласила:

С каждым днем в Германии растет отчаяние; мы должны питать его и работать над людьми. Я очень хотел бы, чтобы мы могли установить связи с Гессеном и Вестфалией и подготовиться к определенным событиям; чтобы мы стремились поддерживать отношения с людьми энергичными и доброй воли и чтобы мы могли ввести таких людей в контакт с другими….. Дела Испании оставляют живое впечатление; они доказывают то, о чем мы давно должны были догадаться. Было бы полезно благоразумно распространять эти вести. Мы считаем, что война между Францией и Австрией неизбежна. Этот конфликт решит судьбу Европы.18

Наполеон, собиравшийся отправиться в масштабную кампанию в Испанию, приказал Фридриху Вильгельму уволить Штейна. Король, все еще находившийся в Мемеле, медлил с выполнением приказа, пока его не предупредили, что французы продолжат оккупацию прусской территории, пока он не подчинится. 24 ноября 1808 года Штейн был снова уволен, а 16 декабря Наполеон из Мадрида издал декрет, объявляющий его вне закона, конфискующий все его товары и приказывающий арестовывать его, где бы он ни находился на территории, контролируемой французами. Штейн бежал в Богемию.

Его проигрыш Пруссии был компенсирован назначением (1810) Харденберга государственным канцлером — фактически премьер-министром. Он и раньше входил в состав правительства, реорганизовал министерство финансов, вел переговоры о мире 1795 года, разделил ответственность за катастрофу 1806 года и был уволен по настоянию Наполеона (1807). Теперь, в возрасте шестидесяти лет, пока Наполеон был дружелюбно поглощен своей новой императрицей, Харденберг продвигал короля к конституционной монархии, убеждая его созвать сначала Собрание нотаблей (1811), а затем (1812) Представительное собрание нации с консультативными полномочиями в качестве сдерживающего и поддерживающего короля органа. Поклонник французских философов, Харденберг секуляризировал церковную собственность, настаивал на гражданском равенстве евреев (11 марта 1812 года), ввел налог на имущество для дворян и налог на прибыль для предпринимателей, покончил с препятствующими монополиями гильдий и установил свободу предпринимательства и торговли.

Быстрое восстановление Пруссии в период с 1807 по 1812 год выявило сберегательный фонд силы в немецком характере. Под враждебным взглядом Франции и при одном из самых слабых королей Пруссии такие люди, как Штейн и Харденберг, ни один из которых не был дворянином, взялись за восстановление побежденной, оккупированной и разорившейся нации и за шесть лет подняли ее до силы и гордости, которые сделали ее в 1813 году естественным лидером в Освободительной войне. К этой работе подключились все сословия: дворяне встали во главе армии, крестьяне приняли воинскую повинность, купцы отдали государству большую часть своих доходов, литераторы и ученые провозгласили по всей Германии призыв к свободе прессы, мысли и вероисповедания; и в 1807 году в Берлине, который охраняли французские войска, Фихте произнес знаменитые «Обращения к немецкому народу», в которых призвал дисциплинированное меньшинство повести прусский народ к нравственному очищению и национальному обновлению. В июне 1808 года в Кенигсберге несколько университетских профессоров организовали «Моральный и научный союз», который стал известен как Тугенбунд, или «Лига добродетели», призванный освободить Пруссию.

Тем временем Штейн скитался в изгнании и нищете, ежедневно подвергаясь опасности быть схваченным или расстрелянным. В мае 1812 года Александр I пригласил его присоединиться к императорскому двору в Петербурге. Он отправился туда и вместе с хозяином ждал приезда Наполеона.

ГЛАВА XXX. Немецкий народ 1789–1812

I. ЭКОНОМИКА

Немцы 1800 года были классово сознательным народом, принимавшим классовое деление как систему социального порядка и экономической организации; и редко кто получал дворянский титул иначе, чем по рождению. «В Германии, — отмечала мадам де Сталь, — каждый сохраняет свой ранг, свое место в обществе, как если бы это была его штатная должность».1 В меньшей степени это проявлялось вдоль Рейна и среди выпускников университетов, но в целом немцы были более терпеливым народом, чем французы. Только в 1848 году они достигли своего 1789 года.

Влияние Французской революции было захватывающим в литературе и слабым в промышленности. Германия обладала богатыми природными ресурсами, но сохранение феодализма и власти феодальных баронов в центральных и восточных землях замедлило рост предпринимательского и промышленного класса, который мог бы быть стимулирован свободной и бесклассовой экономикой, чтобы применить в промышленности уголь и металлы, в изобилии лежащие в земле. Торговле помогали великолепные реки — Рейн, Везер, Эльба, Заале, Майн, Шпрее, Одер; но из-за раздробленности государств дороги были короткими, немногочисленными и бедными, а на них водились разбойники и феодальные поборы. Торговле мешали правила гильдий, высокие налоги и географическое разнообразие мер, весов, монет и законов.

Немецкая промышленность до 1807 года вынуждена была выдерживать конкуренцию с британскими товарами, произведенными на новейших станках; Англия пользовалась приоритетом в промышленной революции на протяжении нескольких поколений и запрещала экспорт своих новых технологий и квалифицированных специалистов.2 Двуликий бог войны, породивший промышленность, чтобы кормить, одевать и убивать людей, питал национальные экономики; а после 1806 года Континентальная блокада, более или менее исключавшая британские товары, помогла развиться промышленности на материке. Горное дело и металлургия развивались в западной Германии, особенно в Дюссельдорфе и Эссене. В Эссене в 1810 году Фридрих Крупп (1787–1826) основал комплекс металлургических заводов, которые вооружали Германию в течение столетия.

Несмотря на такие показатели, на предпринимателя благородные и король смотрели свысока, как на потенциального спекулянта, и ни одному купцу или фабриканту не разрешалось жениться на дворянке или покупать феодальное поместье. Финансистам — гугенотам, евреям или другим — разрешалось давать кредиты дворянам или королевским особам, но когда (1810) они предложили Пруссии подражать Англии и Франции и учредить национальный банк, выпустить государственные ценные бумаги под низкий процент и таким образом позволить государственному долгу финансировать государство, король согласился с дворянами, что такая процедура поставит королевство на милость банкиров. Пруссия отвергла контроль над государством со стороны управляющих капиталом и предпочла, чтобы им руководили военная каста и юнкерская аристократия.

II. ВЕРУЮЩИЕ И СОМНЕВАЮЩИЕСЯ

Германия все еще была разделена по религиозному признаку, как во время Тридцатилетней войны; и во многом войны Фридриха Великого с Австрией и Францией были повторением той затянувшейся трагедии. Если бы Фридрих проиграл, протестантизм мог бы исчезнуть из Пруссии, как он исчез из Богемии Гуса после 1620 года.

По мере того как протестантское духовенство захватывало собственность католических епископов на протестантском севере, они становились зависимыми от военной защиты протестантских князей и признавали их главами протестантской церкви в своих королевствах; так агностик Фридрих стал главой прусской церкви. В католических государствах — Австрии, Богемии и почти во всей Рейнской конфедерации — епископы, если не сами были правителями, нуждались в подобной защите и подчинялись гражданской власти; многие из них мало обращали внимания на папские постановления, но большинство регулярно читали со своих кафедр декреты гражданских властей, которые их защищали; так, в немецких государствах Наполеона епископы — протестанты или католики — читали со своих кафедр его административные распоряжения и его военные бюллетени.3

Это подчинение Церкви имело различные — почти противоречивые — последствия: Пиетизм и рационализм. Во многих немецких семьях существовали традиции благочестия, более сильные, чем политика, и более глубокие, чем ритуал; они находили больше вдохновения в семейных молитвах, чем в красноречии с кафедры или в профессиональной теологии. Все больше и больше они пренебрегали церквями и посвящали себя эзотерическим группам, частным и интенсивным. Еще более пылкой была гордая группа мистиков, которые бережно хранили традиции провидцев, таких как Якоб Бёме, и утверждали или стремились увидеть Бога лицом к лицу, а также испытать озарения, которые разрешали самые глубокие и горькие жизненные проблемы. Особенно впечатляющими, хотя бы потому, что они с молчаливым героизмом вынесли столетия гонений, были незамутненные, необетанные монахи и монахини Моравского братства, которые, изгнанные из католической Богемии, распространились по протестантской Германии и оказали глубокое влияние на ее религиозную жизнь. Мадам де Сталь встречалась с некоторыми из них, и на нее произвели впечатление их добрачное целомудрие, разделение имущества и эпитафия, выбранная для каждого из их умерших: «Он родился в такой-то день, и в такой-то день он вернулся в свою родную страну».4 Баронесса Жюли (Барбара Юлиана) фон Крюденер (1764–1824), любимая мистик мадам де Сталь, была приверженкой их вероучения и проповедовала его так очаровательно, что королева Луиза Прусская и, на некоторое время, царь Александр Российский попали под ее влияние, запретив делить имущество.

Антиподом мистиков были скептики, вдыхавшие ветры французского Просвещения. Лессинг дал волю немецкому Aufklärung, эксгумировав и частично опубликовав «Фрагменты неангелов» (1774–78), в которых Герман Рейтмарус выразил свои сомнения в историчности Евангелий. Конечно, скептики были в каждом поколении, но большинство из них находили молчание золотым, а инфекция контролировалась адским огнем и полицией. Но теперь она проникла в масонские и росикрусианские ложи, в университеты и даже в монастыри. В 1781 году «Критика чистого разума» Канта повергла образованную Германию в смятение, объяснив трудности рациональной теологии. На протяжении целого поколения после него немецкая философия пыталась опровергнуть или скрыть сомнения Канта, а некоторые тонкие паутины, такие как Фридрих Шлейермахер, достигли международной известности. По словам Мирабо (который трижды посетил Германию в 1786–1788 годах), почти все прусское протестантское духовенство к тому времени втайне отреклось от своей ортодоксальности и стало считать Иисуса милым мистиком, возвещающим о приближении конца света. В 1800 году один торопливый наблюдатель сообщил, что религия в Германии мертва и что «быть христианином больше не модно».55 Георг Лихтенберг (1742–99) предсказывал, что «настанет день, когда всякая вера в Бога будет похожа на веру в ясельных призраков».6

Такие сообщения были эмоционально преувеличены. Религиозные сомнения затронули нескольких профессоров и второкурсников, но они почти не коснулись немецких масс. Христианское вероучение продолжало взывать к чувству зависимости человека от сверхчувственных сил и к склонности даже образованных людей просить о сверхъестественной помощи. Протестантские общины согревали свои сердца могучими гимнами. Католическая церковь продолжала давать приют чуду, мифу, тайне, музыке и искусству, а также последний порт для духа, измученного годами интеллектуального плавания среди бурь и мелей философии и секса; так эрудированные ученые, такие как Фридрих фон Шлегель, блестящие еврейки, такие как дочери Моисея Мендельсона, искали, наконец, тепло матери-церкви. Вера всегда восстанавливается, а сомнения остаются.

III. НЕМЕЦКИЕ ЕВРЕИ

Вера должна была ослабеть, потому что веротерпимость росла. По мере того как росло знание, оно проникало за ограды, в которых вероучения сохраняли свою невинность. Образованному христианину стало невозможно ненавидеть современного еврея за политическое распятие восемнадцативековой давности; возможно, он читал в Евангелии от Матфея (xxi, 8), как толпа евреев усыпала пальмовыми листьями путь любимого проповедника, когда он въезжал в Иерусалим за несколько дней до смерти. В любом случае евреи в Австрии были освобождены Иосифом II, в Рейнской области — революцией или Наполеоном, а в Пруссии — Харденбергом. Они с радостью выходили из гетто, принимали одежду, язык и привычки своего времени и места, становились способными работниками, лояльными гражданами, преданными учеными, творческими деятелями. Антисемитизм оставался среди неграмотных, но среди грамотных он потерял свой религиозный ореол и должен был питаться экономическим и интеллектуальным соперничеством, а также устоями гетто, сохранившимися среди борющейся бедноты.

В гётевском Франкфурте вражда между христианами и евреями была особенно сильна и сохранялась дольше, потому что правящая буржуазия ощущала на себе мощную еврейскую конкуренцию в торговле и финансах. Среди них спокойно жил Мейер Амшель Ротшильд (1743–1812), который основал величайший в истории банкирский дом, предоставляя кредиты таким обнищавшим князьям, как ландграфы Гессен-Кассельские, или служа одним из агентов Англии в субсидировании королей, бросивших вызов в борьбе с Наполеоном. Тем не менее именно Наполеон в 1810 году настоял на применении к евреям Франкфурта полной свободы, гарантированной Кодексом Наполеона.7

Маркус Герц (1747–1803) стал олицетворением расцвета еврейских финансов, направленных на развитие и покровительство наукам и искусствам. Он родился в Берлине, но в 1762 году переехал в Кенигсберг, где Кант и другие либералы убедили университет принять евреев. Герц поступил в университет как студент-медик, но лекции Канта он посещал почти так же часто, как и курсы по медицине, а его страстный интерес к философии сделал его любимым учеником Канта.8 Окончив медицинский факультет, он вернулся в Берлин и вскоре завоевал репутацию не только как врач, но и благодаря своим лекциям по философии. Его лекции и демонстрации по физике привлекали видную аудиторию, включая будущего короля Фридриха Вильгельма III.

Его жизнь была одновременно и яркой, и печальной благодаря браку с Генриеттой де Лемос, одной из самых красивых женщин своего времени. Она превратила его дом в салон, соперничающий с лучшими салонами Парижа. Она оказывала гостеприимство и другим еврейским красавицам, включая дочь Моисея Мендельсона Брендель — впоследствии Доротею — и Рахель Левин, будущую жену дипломата-автора Варнхагена фон Энзе. Вокруг этих трех граций собиралась как христианская, так и еврейская знать, и христиане были в восторге, обнаружив, что они обладают не только умом, но и телом, и к тому же весьма авантюрны. Мирабо посещал эти собрания, чтобы обсудить политику с Маркусом, а чаще — поразмышлять на более тонкие темы с Генриеттой. Она наслаждалась восхищением христианских знатных особ и вступала в «двусмысленные отношения» то с просветителем Вильгельмом фон Гумбольдтом, то с философским проповедником Фридрихом Шлейермахером. Тем временем она побудила Доротею, которая вышла замуж за Симона Вейта и родила ему двоих детей, оставить мужа и дом и жить с Фридрихом фон Шлегелем, сначала как его любовница, а затем как жена.

Таким образом, свободное смешение иудеев и христиан имело двойной эффект растворения: оно ослабило веру христиан, когда они обнаружили, что Христос и его двенадцать апостолов задумывали их религию как реформированный иудаизм, верный Храму и Моисееву кодексу; и оно ослабило веру иудеев, которые увидели, что верность иудаизму может стать серьезным препятствием в погоне за приятелями и местом. В обоих лагерях упадок религиозной веры подрывал моральный кодекс.

IV. МОРАЛЬ

Кодекс покоился на вере в бога доброго и ужасного, поощряющего каждое смиренное обращение, следящего за каждым поступком и мыслью каждой души, ничего не забывающего и никогда не отказывающегося от права и власти судить, карать и прощать, бога любви и мести, хозяина, в его средневековой форме, рая и ада. Это мрачное и, возможно, необходимое вероучение все еще сохранялось в массах и помогало духовенству, юнкерам, генералам и patres familias управлять своими стадами, крестьянами, войсками и домами. Периодические войны, торговая конкуренция и необходимость семейной дисциплины требовали формирования у молодежи привычки к послушанию и прилежанию, у девушки — обворожительной скромности и домашнего искусства, у жены — терпеливой самоотдачи, у мужа и отца — сурового умения командовать.

Обычный немецкий мужчина был в основном добродушным, по крайней мере в таверне; но перед женой, детьми, конкурентами и сотрудниками он считал нужным держаться торжественно. Он много работал и требовал того же от тех, кто находился в его подчинении. Он почитал традиции как источник мудрости и опору авторитета; старые обычаи позволяли ему решать повседневные задачи и поддерживать контакты с экономией и удобством. Он считал свою религию священным наследием и был благодарен за то, что она помогла ему воспитать в детях вежливость, систему и уравновешенность. Он отвергал революцию, которая погубила Францию, и «Бурю и натиск» немецкой молодежи как безрассудное разрушение устоявшихся отношений, жизненно важных для порядка и здравомыслия в доме и государстве. Он держал в подчинении жену и детей, но умел быть гуманным и любящим в своей домашней манере, и трудился безропотно, чтобы удовлетворить их телесные и душевные потребности.