Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Его жена приняла ситуацию без особого сопротивления, поскольку согласилась с тем, что большая семья в небезопасной стране, окруженной потенциальными врагами, требует суровой и твердой руки. В доме, подчиняясь мужу и закону, она была признана авторитетом и почти всегда была вознаграждена любовью своих детей на всю жизнь. Она довольствовалась ролью «оправданной матери детей».9 которая посвятила себя завоеванию земли и продолжению рода.

Но были и другие голоса. В 1774 году Теодор фон Хиппель, опередив Мэри Уолстонкрафт на восемнадцать лет, опубликовал «О браке» — мужскую защиту женского освобождения. Он возражал против клятвы невесты в повиновении; брак должен быть партнерством, а не подчинением. Он требовал полной эмансипации женщин — не только права голоса, но и права занимать должности, даже самые высокие; он отметил несколько великих женщин-правительниц эпохи — Кристину Шведскую, Екатерину Российскую, Марию Терезу Австрийскую. Если полная эмансипация не будет принята в качестве закона, «Права человека» должны быть более честно названы «Правами мужчин».10

Германия его не послушала, но под влиянием Французской революции и распространения радикальной литературы в Германии в конце XVIII — начале XIX веков появился такой шквал эмансипированных женщин, с которым по количеству может сравниться только наше время, по блеску — только Франция XVIII века, а по дьявольскому разврату — никто не превзошел. Романтическое движение в литературе, вторя средневековым трубадурам, идеализировало женщину уже не как мать, подобную Деметре, и не как девственницу, подобную Марии, а как пьянящий букет физической красоты и интеллектуальной живости, с оттенком скандала для завершения приманки. Мы уже отметили Генриетту Герц и Доротею Мендельсон; добавьте сюда Каролину Михаэлис (дочь геттингенского востоковеда), которая, будучи вдовой революционера, вышла замуж за Августа фон Шлегеля, развелась с ним и вышла замуж за философа Шеллинга. Добавьте Терезу Форстер, которая соперничала с мужем в республиканском пылу, оставила его, чтобы жить с саксонским дипломатом, и написала политический роман «Семья Зельдорф», который произвел фурор в Рейнской области; «по интеллектуальной силе, — писал Вильгельм фон Гумбольдт, — она была одной из самых замечательных женщин своего времени».11 Добавьте Рахиль Левин Варнхаген фон Энзе, чей салон часто посещали дипломаты и интеллектуалы Берлина. Добавьте Беттину фон Арним, которую мы видели порхающей вокруг Бетховена и Гете. И те культурные, не совсем революционные женщины, которые затмили Гете в Веймаре: герцогиня Луиза, Шарлотта фон Кальб, Шарлотта фон Штайн.

В крупных городах Германии это освобождение женщин, естественно, сопровождалось ослаблением моральных ограничений. Король Фридрих Вильгельм II ввел моду на любовниц, а в следующее царствование принц Людовик Фердинанд превзошел его. Браки по любви множились, поскольку молодые люди отказывались от прелестей собственности ради экстаза романтики. Стареющий Гете из Веймара с опаской взирал на гей-жизнь берлинской верхушки, но, искупавшись в Карлсбаде, он принял новую мораль. Там женщины с гордостью демонстрировали себя в новых моделях, которые госпожи Тальен и де Богарне установили в Париже в 1795 году.

Политическая безнравственность соперничала с сексуальной распущенностью. Взяточничество было излюбленным инструментом дипломатии, а жадная продажность смазывала бюрократию как в католических, так и в протестантских государствах. Бизнес, похоже, был более честным, чем политика; буржуазия, даже когда женилась на раскованных женщинах, держалась в стороне от резвых развлечений на реке Шпрее. Тем временем, однако, университеты вливали в немецкую жизнь и нравы тревожный катаболизм частично образованной молодежи.

V. ОБРАЗОВАНИЕ

Образование стало главной заботой и достижением Германии, сравнявшись с тем интересом к войне, который был вызван восстанием умов и тел против Наполеона. Фихте «Обращения к немецкой нации» (1807),12 хотя и услышанные немногими, выражали растущее убеждение эпохи: только реформа образования на всех уровнях могла поднять Германию из стремления к удовольствиям в суровую преданность нуждам государства в эти годы, когда быстрая капитуляция и национальное унижение почти сломили немецкий дух. В 1809 году Вильгельм фон Гумбольдт (1767–1835) был назначен министром образования Пруссии. Он с полной отдачей взялся за дело, и под его руководством система образования Германии начала обновляться и вскоре стала лучшей в Европе. Студенты приезжали из десятков стран, чтобы учиться в Геттингенском, Гейдельбергском, Йенском и Берлинском университетах. Образование было распространено на все классы, расширено по предметам и целям; и хотя религия была подчеркнута как фактор характера, законоучители сделали национализм новой религией немецких школ — так же, как Наполеон сделал его новой божественностью в школах Франции.

Университеты Германии нуждались в тщательной проверке и получили ее, поскольку многие из них страдали от запустения, которое обычно наступает в старости. Гейдельбергский был основан в 1386 году, Кельнский — в 1388, Эрфуртский — в 1379, Лейпцигский — в 1409, Ростокский — в 1419, Майнцский — в 1476, Тюбингенский — в 1477, Виттенбергский — в 1502. Теперь все они находились в затруднительном положении и нуждались в помощи. Кюнигсбергский университет, основанный в 1544 году, процветал благодаря Иммануилу Канту. Йенский университет, основанный в 1558 году, стал культурной столицей Германии: здесь учились Шиллер, Фихте, Шеллинг, Гегель, братья Шлегель и поэт Гёльдерлин; преподаватели почти наравне со студентами приветствовали Французскую революцию. Университет Галле (1604 г.) стал «первым современным университетом» в трех смыслах: он дал клятву свободы мысли и преподавания и не требовал от преподавателей присяги на религиозную ортодоксальность; в нем нашлось место для науки и современной философии; он стал центром оригинальной учености и мастерской научных исследований.13 Геттингенский университет, основанный совсем недавно, в 1736 году, к 1800 году стал «величайшей школой в Европе».14 с которым соперничал только Лейденский университет в Голландии. «Весь север Германии, — сказала госпожа де Сталь, путешествуя по стране в 1804 году, — заполнен самыми учеными университетами в Европе».15

Вильгельм фон Гумбольдт, Фрэнсис Бэкон этого возрождения образования, был одним из великих эмансипированных умов эпохи. Хотя он родился в дворянской семье, он называл ее «когда-то необходимым, а теперь ненужным злом». Изучив историю, он пришел к выводу, что почти каждое учреждение, каким бы порочным и препятствующим оно ни стало, когда-то было благотворным. «Что поддерживало свободу в Средние века? Система вотчин. Что сохранило науки в века варваров? Монашество».16 Это было написано в возрасте двадцати четырех лет. Годом позже (1792) он с пророческой мудростью оценил новую конституцию, принятую Францией в 1791 году; в ней, по его мнению, содержалось много замечательных предложений, но французский народ, возбудимый и страстный, не сможет им соответствовать и превратит свою страну в хаос. Спустя поколение, бродя с коллегой-филологом по полю Лейпцигской битвы, где Наполеон потерпел поражение в 1813 году, он заметил: «Королевства и империи, как мы видим здесь, погибают; но прекрасные стихи остаются навечно».17 Возможно, он думал о Пиндаре, чьи стихи он перевел с исключительно трудного греческого языка.

Он потерпел неудачу как дипломат, потому что был слишком увлечен революцией идей, чтобы погрузиться в эфемерную политику. Не чувствуя себя комфортно на публичной сцене, он ушел в почти уединенную жизнь, занимаясь исследованиями. Его увлекала филология, и он следил за приключениями слов, когда они путешествовали из одной страны в другую. Он не верил в возможность использования правительства для решения социальных проблем, так как лучшие законы были бы разрушены неизменной природой человека. Он пришел к выводу, что лучшая надежда для человека заключается в развитии меньшинства, чья социальная преданность могла бы служить маяком для молодых, даже в унылом поколении.

Так, в возрасте сорока двух лет он вышел из частной жизни и стал министром образования, а в 1810 году правительство поручило ему организовать Берлинский университет. В нем он осуществил изменение, оказавшее влияние на европейские и американские университеты вплоть до наших дней: профессора выбирались не столько по способностям к преподаванию, сколько по репутации или готовности к оригинальным исследованиям в области науки или учености. Берлинская академия наук (основанная в 1711 году), национальная обсерватория, ботанический сад, музей и библиотека были включены в состав нового университета. Сюда приехали философ Фихте, теолог Шлейермахер, юрист Савиньи и Фридрих Август Вольф (1759–1824), ученый-классик, чьи «Пролегомены к Гомеру» (1795) поразили эллинистов озарительным предположением, что «Гомер» был не одним поэтом, а чередой певцов, постепенно слагавших «Илиаду» и «Одиссею». В Берлинском университете Бартольд Георг Нибур (1776–1831) прочитал лекции, ставшие основополагающими для его «Истории Рима» (Römische Geschichte, 1811–32). Он удивил схоластический мир, отвергнув ранние главы Ливия как не историю, а легенду. — Отныне в классической науке, в филологии, в историографии, а также в философии Германия лидировала во всем мире. Ее превосходство в науке было еще впереди.

VI. НАУКА

В Германии ее развитие было заторможено из-за почти сиамской связи с философией. На протяжении большей части этого периода она рассматривалась как часть философии и включалась в нее, наряду с наукой и историографией, под термином Wissenschaftslehre, изучение знаний. Эта ассоциация с философией нанесла ущерб науке, поскольку немецкая философия в то время была упражнением в теоретической логике, гордо возвышающейся над исследованием или проверкой экспериментальным путем.

Два человека особенно прославили Германию в эту эпоху — Карл Фридрих Гаусс (1777–1855) и Александр фон Гумбольдт (1769–1859). Гаусс родился в крестьянском домике в Брунсвике, в семье отца, садовника-кирпичника-чистильщика каналов, который не одобрял образование как паспорт в ад.18 Мать Карла, однако, заметила его восторг и умение работать с числами и, сэкономив, отправила его в школу, а затем в гимназию. Там его быстрые успехи в математике привели к тому, что учитель добился для него аудиенции у герцога Карла Вильгельма Фердинанда Брауншвейгского; герцог был впечатлен и оплатил мальчику трехлетний курс обучения в Брауншвейгской коллегии (Collegium Carolinum). Затем Карл Фридрих перешел в Геттингенский университет (1795). После того как он провел там год, его мать, совершенно не понимая занятий сына и его игры с цифрами и диаграммами, спросила преподавателя, подает ли ее сын надежды на успехи. Ответ был таков: «Он будет величайшим математиком в Европе».19 Перед смертью мать, возможно, услышала заявление Лапласа о том, что Гаусс уже подтвердил это предсказание. Теперь его ставят в один ряд с Архимедом и Ньютоном.20

Мы не будем претендовать на понимание, а тем более на объяснение открытий — в теории чисел, мнимых чисел, квадратичных остатков, метода наименьших квадратов, исчисления бесконечно малых, — благодаря которым Гаусс превратил математику из того, чем она была во времена Ньютона, в почти новую науку, ставшую инструментом для научных чудес нашего времени. Сам он применил свою математику в полудюжине областей. Наблюдения за орбитой Цереры (первого планетоида, открытого 1 января 1801 года) привели его к формулированию нового и быстрого метода определения планетарных орбит. Он провел исследования, которые поставили теорию магнетизма и электричества на математическую основу. Он был бременем и благословением для всех ученых, которые считают, что ничто не является наукой, пока не может быть изложено в математических терминах.

Он был так же интересен, как и его работа. Переделывая науку, он оставался образцом скромности. Он не торопился публиковать свои открытия, поэтому заслуга в них досталась ему только после смерти. Он взял свою престарелую мать жить с ним и его семьей, и в последние четыре года из девяноста семи лет, когда она полностью ослепла, он служил ей сиделкой и не позволял никому другому присматривать за ней.21

Другим героем немецкой науки этой эпохи стал младший брат Вильгельма фон Гумбольдта Александр. После окончания Геттингена он поступил в горную академию во Фрайберге и отличился своими исследованиями подземной растительности. В качестве директора рудников в Байройте он открыл влияние земного магнетизма на горные породы, основал школу рудников и улучшил условия труда. В Швейцарии он изучал горные формации вместе с Г.-Б. де Соссюром, а в Павии — электрические явления с Алессандро Вольта. В 1796 году он случайно начал долгое путешествие по научным открытиям (сравнимое с путешествием Дарвина на «Бигле»), результаты которого сделали его, по словам современника, «самым известным человеком в Европе после Наполеона».22

Вместе со своим другом-ботаником Эме Бонпланом он отправился из Марселя в надежде присоединиться к Наполеону в Египте; обстоятельства отклонили их в Мадрид, где неожиданное покровительство премьер-министра побудило их исследовать Испанскую Америку. Они отплыли в 1799 году и сделали шестидневную остановку на Тенерифе, крупнейшем из Канарских островов; там они поднялись на Пик (12 192 фута) и стали свидетелями метеоритного дождя, который навел Гумбольдта на мысль изучить периодичность подобных явлений. В 1800 году, отправившись из Каракаса в Венесуэле, они провели четыре месяца, изучая растительный и животный мир саванн и тропических лесов вдоль Ориноко, пока не достигли общих истоков этой реки и Амазонки. В 1801 году они проложили путь через Анды от Картахены (морского порта Колумбии) до Боготы и Кито и поднялись на гору Чимборасо (18 893 фута), установив мировой рекорд, который держался в течение последующих тридцати шести лет. Путешествуя вдоль тихоокеанского побережья до Лимы, Гумбольдт измерил температуру океанского течения, которое теперь носит его имя. Он наблюдал за транзитом планеты Меркурий. Он провел химическое исследование гуано, увидел его возможности в качестве удобрения и отправил часть экскрементов морских птиц в Европу для дальнейшего анализа; так начался один из самых богатых видов экспорта Южной Америки. Неутомимые исследователи, почти добравшись до Чили, повернули обратно на север, провели год в Мексике и некоторое время в Соединенных Штатах, а в 1804 году коснулись европейской земли. Это было одно из самых плодотворных научных путешествий в истории.

Гумбольдт почти на три года задержался в Берлине, изучая массу своих записей и написав «Описания природы» (1807). Через год он переехал в Париж, чтобы быть рядом с научными записями и помощниками; он оставался там в течение девятнадцати лет, наслаждаясь дружбой ведущих французских ученых, жизнью и литературой салонов; он был одним из «хороших европейцев» Ницше. Он со спокойствием геолога наблюдал за теми поверхностными волнениями, которые известны как подъем и падение государств. Он сопровождал Фридриха Вильгельма III во время визита королей-победителей в Лондон в 1814 году, но в основном он был занят развитием старых или созданием новых наук.

Он открыл (1804), что магнитная сила Земли уменьшается по интенсивности от полюсов к экватору. Он обогатил геологию своими исследованиями магматического происхождения некоторых горных пород, образования гор, географического распределения вулканов. Он дал первые сведения о законах, управляющих атмосферными возмущениями, и тем самым пролил свет на происхождение и направление тропических штормов. Он провел классические исследования воздушных и океанических течений. Он первым (1817) установил для географии изотермические линии, объединяющие места с одинаковой среднегодовой температурой, несмотря на разницу в широте; картографы были удивлены, увидев на карте Гумбольдта, что в Лондоне, расположенном к северу от Лабрадора, средняя температура такая же, как в Цинциннати, который находится к югу от Лиссабона. Его «Essai sur la géographie des plantes» положил начало науке биогеографии — изучению распространения растений в зависимости от физических условий местности. Эти и сотни других работ, скромных по внешнему виду, но оказавших широкое и длительное влияние, были опубликованы в тридцати томах с 1805 по 1834 год под названием «Путешествия Гумбольдта и Бонплана по равноденственным регионам нового континента».

Наконец, исчерпав свое состояние на работе, он принял оплачиваемую должность камергера при прусском дворе (1827). Вскоре после перерождения он прочитал в Берлине публичные лекции, которые впоследствии составили его многотомного труда «Космос» (1845–62), ставшего одной из самых известных книг в европейской литературе. Предисловие к книге написано со скромностью зрелого ума:

В поздний вечер активной жизни я предлагаю немецкой публике работу, неопределенный образ которой витал перед моим мысленным взором около полувека. Я часто смотрел на его завершение как на неосуществимое; но как часто я был склонен отказаться от этого начинания, я снова — хотя, возможно, неосмотрительно — возобновил задачу….. Главным импульсом, которым я руководствовался, было искреннее стремление постичь явления физических объектов в их общей связи и представить природу как одно большое целое, движимое и оживляемое внутренней силой.23

Переведенная на английский язык в 1849 году, книга насчитывала почти две тысячи страниц, охватывая астрономию, геологию, метеорологию и географию и открывая физический мир, полный неожиданностей, но подчиняющийся законам математики и закономерностям физики и химии. Тем не менее, общая картина — это огромная сцена, порожденная не неодушевленным механизмом, а неиссякаемой жизненной силой, экспансией и изобретательностью присущей жизни.

Жизнелюбие самого Гумбольдта вдохновляло. Едва он поселился в Берлине, как принял вызов царя Николая I возглавить научную экспедицию в Среднюю Азию (1829). В течение полугода она собирала метеорологические данные и изучала горные образования, а по пути открыла алмазные копи на Урале. Вернувшись в Берлин, он использовал свое положение камергера для улучшения системы образования, а также для помощи художникам и ученым. Он работал над V томом «Космоса», когда смерть настигла его на девяностом году жизни. Пруссия устроила ему государственные похороны.

VII. ИСКУССТВО

В Германии эпоха не благоприятствовала ни науке, ни искусству. Война, текущая или ожидаемая, поглощала энтузиазм, эмоции и богатство. Частное меценатство было редким и робким. В публичных галереях Лейпцига, Штутгарта, Франкфурта, а особенно Дрездена и Берлина выставлялись шедевры, но Наполеон переманил их в Лувр.

Тем не менее, немецкое искусство создало несколько запоминающихся работ в условиях суматохи. Пока Париж танцевал с хаосом, Берлин смело воздвиг Бранденбургские ворота. Карл Готхард Лангханс (1732–1808) спроектировал их с рифлеными дорическими колоннами и могильным фронтоном, как бы возвещая о смерти барокко и рококо; но главным образом величественное сооружение провозглашало могущество Гогенцоллернов и их решимость, что ни один враг не должен войти в Берлин. Наполеон вошел в 1806 году, русские — в 1945-м.

Скульптура оказалась на высоте. Это по сути классическое искусство, зависящее от линии и (с античности) избегающее цвета; его духу были чужды нерегулярность барокко и игривость рококо. Иоганн фон Даннекер изваял Сапфо и «Девушку с птицей» Катулла для Штутгартского музея, Ариадну для музея Бетманна во Франкфурте, а также знаменитый бюст Шиллера для библиотеки в Веймаре. Иоганн Готфрид Шадов (1764–1850) после обучения у Кановы в Риме вернулся в родной Берлин и в 1793 году привлек внимание столицы, установив на вершине Бранденбургских ворот резную квадригу из четырех лошадей, ведомых крылатой Победой на римской колеснице. Для Штеттина он вырезал мраморную фигуру Фридриха Великого, стоящего в боевом строю и испепеляющего врагов взглядом, но с двумя толстыми томами у ног, свидетельствующими о его авторской работе; его флейта была забыта. Нежнее пара принцесс Луизы и Фридерики (1797), наполовину утопающих в драпировках, но спокойно движущихся, рука об руку, к возвышению и скорби. Королева вдохновляла художников своей красотой, страстным патриотизмом и смертью. Генрих Гентц (1766–1811) посвятил ей мрачный мавзолей в Шарлоттенбурге, а Кристиан Раух (1777–1857) вырезал для нее гробницу, достойную ее тела и души.

Немецкая живопись все еще страдала от анемии неоклассицизма, пытавшегося жить на пепле Геркуланума и Помпеи, трактатов Лессинга и Винкельмана, бледных лиц Менгса и Давида, римских грез Ангелики Кауфман и бесчисленных Тишбейнов. Но это импортированное обесцвечивание не имело питательных корней в немецкой истории или характере; немецкие художники этого века отмахнулись от неоклассицизма, вернулись к христианству, за пределы Реформации и ее враждебности или безразличия к искусству, и задолго до английских прерафаэлитов прислушались к голосам Вильгельма Вакенродера и Фридриха Шлегеля, призывавшим их пойти за Рафаэлем к средневековому искусству, которое рисовало, вырезало и сочиняло в простоте и счастье беспрекословной веры. Так возникла школа художников, известная как назарейцы.

Его лидером был Иоганн Фридрих Овербек (1789–1869). Родившись в Любеке, он пронес через восемьдесят лет суровую серьезность старых купеческих семей и пронизывающие туманы, приходящие с Балтийского моря. Посланный в Вену изучать искусство, он не нашел подпитки в неоклассицизме, которым его там кормили. В 1809 году он и его друг Франц Пфорр основали «Братство Лукана [святого Луки]», обязавшись возродить искусство, посвятив его обновленной вере, как это было во времена Альбрехта Дюрера (1471–1528). В 1819 году они отправились в Рим, чтобы изучать Перуджино и других художников XV века. В 1811 году к ним присоединился Петер фон Корнелиус (1783–1867), а позже — Филипп Вейт, Вильгельм фон Шадоу-Годенхаус и Юлиус Шнорр фон Карольсфельд.