Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Теперь вы можете помочь мне в поисках жены. В самом деле, вы могли бы найти в Ф… какую-нибудь красивую девушку, которая, возможно, время от времени давала бы вздохнуть моим гармониям… Если вы найдете такую, пожалуйста, заранее установите связь. — Но она должна быть красивой, ибо я не могу любить ничего некрасивого — иначе мне пришлось бы любить самого себя.34

Но, возможно, это была одна из шуток Бетховена.

Более серьезным был его роман с Терезой Мальфатти. Она была еще одной из его учениц, дочерью известного врача. В письме к ней от 8 мая 1810 года есть нотки признания в любви. 2 мая Бетховен обратился к Вегелеру, находившемуся в то время в Кобленце, с настоятельной просьбой съездить в Бонн, найти и прислать ему свидетельство о крещении композитора, поскольку «про меня говорили, что я старше, чем я есть». Вегелер выполнил просьбу. Бетховен ничего не подтвердил, и в июле Стефан фон Бройнинг написал Вегелеру: «Я полагаю, что его брачный проект провалился, и по этой причине он больше не испытывает живого желания благодарить вас за хлопоты». До сорока лет он настаивал на том, что родился в 1772 году. В свидетельстве о крещении его год рождения указан как 1770.

После его смерти в запертом ящике были найдены три письма, которые являются одними из самых нежных и пылких любовных писем в истории. Они никогда не были отправлены. Поскольку в них нет ни имени, ни года, ни адреса, они остаются загадкой, породившей собственную литературу. Первое письмо, датированное «6 июля, утром», рассказывает о суматошной трехдневной поездке Бетховена из Вены к женщине в неустановленном месте в Венгрии. Некоторые фразы:

Второе, гораздо более короткое письмо датировано «Вечером, понедельник, 6 июля» и заканчивается так:

Третье письмо:

Кем она была? Никто не знает. Мнения экспертов разделились, в основном между графиней Гиччарди-Галленберг и графиней Терезой фон Брунсвиг; ничто иное, как графиня, не годится. Судя по всему, дама была замужем; если так, то Бетховен, добиваясь ее расположения, забывал о прекрасном принципе, который он исповедовал по отношению к фанатикам. Однако письма не были отправлены, вреда не причинили, а музыка, возможно, от этого только выиграла.

V. БЕТХОВЕН И ГЕТЕ: 1809–12 ГГ

В 1809 году Австрия снова была в состоянии войны с Францией. В мае французские пушки обрушились на Вену; придворные и дворяне бежали; Бетховен искал убежища в подвале. Город сдался, победители обложили простолюдинов десятой годового дохода, зажиточных — третьей. Бетховен заплатил, но, находясь на безопасном расстоянии, потряс кулаком над патрулирующим галлом и воскликнул: «Если бы я, генерал, знал о стратегии столько же, сколько я, композитор, знаю о контрапункте, я бы дал тебе занятие! «36

В остальном период с 1809 по 1815 год показывает Бетховена в относительно хорошем расположении духа. В эти годы он часто бывал в доме Франца Брентано, преуспевающего купца и мецената, который иногда помогал Людвигу с кредитом. Жена Франца, Антония, временами оставалась в своей комнате из-за болезни; не раз во время таких приступов Бетховен тихо входил, играл на фортепиано, а затем уходил, не сказав ни слова, поговорив с ней на своем языке. В один из таких случаев он был удивлен, когда во время игры ему на плечи легли руки. Повернувшись, он увидел молодую женщину (тогда ей было двадцать пять лет), хорошенькую, глаза ее светились от удовольствия, когда он играл — даже когда он пел под собственную музыку знаменитый стих Гете об Италии «Kennst du das Land». Это была Элизабет — «Беттина» — Брентано, сестра Франца и Клеменса Брентано, с которым мы еще познакомимся как со знаменитым немецким писателем. Впоследствии она сама выпустила ряд успешных книг, в которых автобиография и художественная литература смешались в неразрывной смеси. Она — наш единственный авторитет для только что рассказанной истории, а также для более позднего эпизода, когда на вечеринке в доме Франца она услышала, как Бетховен рассуждает не только глубокомысленно, но и с порядком и элегантностью, которые обычно ему не приписывают, хотя иногда они встречаются в его письмах. 28 мая 1810 года она восторженно писала о нем Гете, которого знала не только по соседским отношениям с его семьей во Франкфурте, но и по посещению его в Веймаре. Некоторые выдержки из этого знаменитого письма:

Когда я увидел того, о ком сейчас буду говорить с вами, я забыл весь мир…Именно Бетховен, о котором я хочу рассказать вам, заставил меня забыть весь мир и вас….. Он идет далеко впереди культуры человечества. Догоним ли мы его когда-нибудь? Сомневаюсь, но дайте ему дожить до того времени, когда… загадка, лежащая в его душе, будет полностью раскрыта…. тогда, несомненно, он отдаст ключ к своему небесному знанию в наши руки….

Он сам говорил: «Когда я открываю глаза, я должен вздохнуть, потому что то, что я вижу, противоречит моей религии, и я должен презирать мир, который не знает, что музыка — это более высокое откровение, чем мудрость и философия, вино, которое вдохновляет человека на новые генеративные процессы, а я — Бахус, который выжимает это славное вино для человечества и делает его духовно пьяным….. Я не боюсь за свою музыку — она не может встретить злую судьбу. Те, кто понимает ее, должны быть освобождены ею от всех страданий, которые другие тащат за собой…..

«Музыка — это посредник между интеллектуальной и чувственной жизнью. Я хотел бы поговорить об этом с Гете — поймет ли он меня?… Поговорите с Гете обо мне;… попросите его послушать мои симфонии, и он скажет, что я прав, говоря, что музыка — это единственный бесплотный вход в высший мир знаний».

Беттина передала Гете эти восторги Бетховена и добавила: «Порадуйте меня скорым ответом, который покажет Бетховену, что вы его цените». Гете ответил 6 июня 1810 года:

Твое письмо, горячо любимое дитя, пришло ко мне в счастливое время. Ты очень старалась изобразить мне великую и прекрасную природу в ее достижениях и стремлениях…Я не испытываю никакого желания противоречить тому, что я могу понять из твоего торопливого взрыва; напротив, я предпочел бы в настоящее время признать согласие между моей природой и той, которая узнаваема в этих многообразных высказываниях. Обычный человеческий ум, возможно, найдет в них противоречия; но перед тем, что произносит человек, одержимый таким демоном, обычный обыватель должен стоять в благоговении….. Передайте Бетховену мой самый сердечный привет и скажите, что я охотно пойду на жертвы, чтобы иметь с ним знакомство….. Возможно, вам удастся убедить его совершить путешествие в Карлсбад, куда я езжу почти каждый год и где у меня было бы больше всего свободного времени, чтобы послушать его и поучиться у него.37

Бетховену не удалось попасть в Карлсбад, но два величайших художника своего времени встретились в Теплице (водопой в Богемии) в июле 1812 года. Гете посетил там жилище Бетховена и в письме к жене высказал свое первое впечатление: «Более эгоцентричного, энергичного, искреннего художника я никогда не видел. Я прекрасно понимаю, насколько необычным должно быть его отношение к миру».38 21 и 23 июля он провел вечера с Бетховеном, который, по его словам, «играл восхитительно». Известна история о том, как во время одной из их совместных прогулок,

Навстречу им вышел весь двор, императрица [Австрийская] и герцоги. Бетховен сказал: «Держите меня за руку, они должны освободить место для нас, а не мы для них». Гете был другого мнения, и ситуация стала для него неловкой; он отпустил руку Бетховена и встал сбоку, сняв шляпу, а Бетховен со сложенной рукой прошел прямо через герцогов и лишь слегка наклонил шляпу, пока герцоги отходили в сторону, чтобы освободить ему место, и все приветствовали его; на другой стороне он остановился и подождал Гете, который позволил компании пройти мимо него, где он стоял со склоненной головой. «Что ж, — сказал Бетховен, — я ждал вас, потому что чту и уважаю вас, как вы того заслуживаете, но вы оказали этим людям слишком много чести».39

Так рассказывал Бетховен, по словам Беттины, которая добавляет: «После этого Бетховен прибежал к нам и все рассказал». Мы не располагаем рассказом Гете. Возможно, нам следует скептически отнестись и к истории, которую часто и непоследовательно рассказывают о том, что, когда Гете выразил досаду на то, что их разговор прервали приветствия прохожих, Бетховен ответил ему: «Пусть они не беспокоят ваше превосходительство; возможно, эти приветствия предназначены мне».40

Как бы сомнительно они ни звучали, обе истории гармонируют с подлинными высказываниями, в которых два гения подводили итоги своих встреч. 9 августа Бетховен написал своим лейпцигским издателям, Брейткопфу и Хертелю: «Гёте слишком любит атмосферу двора, больше, чем это подобает поэту». 2 сентября Гете написал Карлу Цельтеру:

Я познакомился с Бетховеном в Теплице. Его талант поразил меня. К сожалению, он — совершенно невоздержанная личность, не совсем ошибающаяся в том, что считает мир отвратительным, но не делающая его более приятным ни для себя, ни для других своим отношением. С другой стороны, его можно оправдать и пожалеть, поскольку его слух покидает его, что, возможно, портит музыкальную часть его натуры меньше, чем социальную. Он лаконичен и станет вдвойне лаконичнее из-за этого недостатка.41

VI. ПОСЛЕДНИЕ ПОБЕДЫ: 1811–24

Где бы он ни был, он сочинял. В 1811 году он придал окончательную форму опусу 97 си-бемоль, трио для фортепиано, скрипки и виолончели, и посвятил его эрцгерцогу Рудольфу — отсюда и название. Это одно из самых ярких, ясных и чистых его произведений, менее запутанных изобилием, почти статное в своей органической форме. В апреле 1814 года он в последний раз выступил за фортепиано в представлении этой классической пьесы. Он был уже настолько глух, что утратил способность правильно регулировать давление рук и педалей в соответствии с музыкальным замыслом; некоторые фортиссими заглушали струнные, а некоторые пианиссими были неслышны.

В мае 1812 года, когда Наполеон собирал полмиллиона человек для гибели в России, Бетховен выпустил Седьмую симфонию, которая, исполняясь реже, кажется сейчас лучше, чем Пятая или Шестая. Здесь и мрачная скорбь по утраченному величию и разбитым надеждам, и нежность по угасающей, но заветной любви, и стремление к пониманию и миру. Как похоронный марш был невольной «увертюрой 1812 года» к наполеоновской катастрофе в Москве, так и премьера симфонии, состоявшаяся 8 декабря 1813 года, совпала с крушением наполеоновской власти в Германии и Испании. Восторженный прием этой симфонии на некоторое время обрадовал стареющего пессимиста, который продолжал создавать шедевры, которые для него должны были стать, подобно частушкам на греческой урне Китса, «частушками без тона».

Восьмая симфония, написанная в октябре 1812 года и впервые исполненная 27 февраля 1814 года, была принята не так хорошо; мастер расслабился и решил быть игривым; она не вполне соответствовала настроению нации, ежедневно наблюдающей за своей судьбой в зависимости от военных удач. Но теперь мы можем наслаждаться веселым, резвящимся скерцандо, чья настойчивая пунктуация, очевидно, высмеивает недавнее изобретение — метроном.

Самым успешным из сочинений Бетховена стала «Шляхта Виттории», предложенная в Вене 8 декабря 1813 года в честь битвы, в которой Веллингтон окончательно уничтожил французскую власть в Испании. Эта новость принесла запоздалое удовлетворение австрийской столице, которая неоднократно подвергалась унижениям со стороны казавшегося непобедимым корсиканца. Теперь Бетховен впервые стал по-настоящему знаменит в своем городе. Музыка, как нам говорят, вряд ли заслуживала своего триумфа; die Schlacht war schlecht. Ее тема и успех сделали Бетховена популярным среди высокопоставленных лиц, которые в 1814 году присутствовали на Венском конгрессе. Композитор простительно воспользовался случаем, чтобы организовать благотворительный концерт для себя; императорский двор, сияющий победой, предложил ему воспользоваться своим просторным Redoutensaal; Бетховен разослал личные приглашения знатным особам конгресса; шесть тысяч человек присутствовали на концерте; Бетховену удалось скрыть значительную сумму, чтобы обеспечить свое будущее и будущее своего племянника.

11 ноября 1815 года умер его брат Карл, завещав Людвигу небольшую сумму и назначив его вместе с вдовой опекуном восьмилетнего сына Карла. С 1815 по 1826 год Бетховен вел в письмах и судах ожесточенную борьбу с вдовой Терезией за контроль над движениями, воспитанием и душой Карла. Терезия принесла Карлу-старшему приданое и дом, но впала в прелюбодеяние; она призналась в этом мужу, и тот простил ее. Бетховен же так и не простил ее и считал, что она не может руководить развитием Карла. Мы не будем описывать эту ссору в ее изнурительной длине и гнусных подробностях. В 1826 году Карл, разрываясь между матерью и дядей, попытался покончить с собой. Бетховен наконец признал несостоятельность своей любовной строгости. Карл выздоровел, поступил на службу в армию и достаточно хорошо заботился о себе.

С 1817 года Бетховен вступил в завершающий период своей творческой жизни. Долгое время бывший революционером в частной политике, он теперь вел открытую войну против классических норм, приветствовал романтическое движение в музыке и придал сонате и симфонии более свободную структуру, подчинившую старые правила необузданной свободе эмоционального и личного выражения. Нечто от того дикого духа, который говорил во Франции через Руссо и Революцию, в Германии через Sturm und Drang, в «Вертерах Лейдена» молодого Гете и в «Раввине» молодого Шиллера, затем в стихах Тика и Новалиса, в прозе Шлегелей, в философии Фихте и Шеллинга — что-то из всего этого дошло до Бетховена и нашло богатую почву в его естественной эмоциональности и индивидуалистической гордости. Старая система законов, условностей и ограничений рухнула в искусстве, как и в политике, оставив решительному индивидууму свободу выражать и воплощать свои чувства и желания в радостном разрыве старых правил, уз и форм. Бетховен высмеивал массы как ослов, дворян как самозванцев, их условности и любезности как не имеющие отношения к художественному творчеству; он отказывался быть заключенным в формы, созданные мертвыми, даже такими мелодичными мертвецами, как Бах и Гендель, Гайдн, Моцарт и Глюк. Он совершил свою собственную революцию, даже свой собственный террор, и сделал свою «Оду к радости» декларацией независимости даже в ожидании смерти.

Три сонаты «Хаммерклавир» стали мостом между вторым периодом и третьим. Даже их название было бунтом. Некоторые рассерженные тевтоны, уставшие от итальянского господства в языке и доходах музыки, предложили использовать немецкие, а не итальянские слова для обозначения нот и инструментов. Так, величественное фортепиано должно было отказаться от итальянского слова, означающего «низкий и сильный», и называться Hammerklavier, поскольку тональность создавалась маленькими молоточками, ударяющими по струнам. Бетховен с готовностью принял эту идею и 13 января 1817 года написал Зигмунду Штайнеру, производителю музыкальных инструментов: «Вместо Pianoforte — Hammerklavier, что решает этот вопрос раз и навсегда».42

Самая замечательная из Хаммерклавирных сонат — вторая, опус 106 си-бемоль, написанная в 1818–19 годах как «Гросс-соната для Хаммерклавира». Бетховен сказал Черни, что она останется его величайшим произведением для фортепиано, и это суждение подтверждают пианисты всех последующих поколений. Кажется, что она выражает мрачную покорность старости, болезни и мрачному одиночеству, и все же это триумф искусства над отчаянием.

Именно отбросив это уныние, Бетховен написал Девятую симфонию. Он начал работу над ней в 1818 году, одновременно с торжественной мессой, которая должна была исполняться на церемонии возведения эрцгерцога Рудольфа в сан архиепископа Ольмютца. Месса была закончена первой, в 1823 году, на три года позже, чем планировалось.