Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

К 1802 году относится один из самых странных и самых притягательных документов в истории музыки. Это тайное «Хайлигенштадтское завещание», которое не было замечено другими, пока не было найдено в бумагах Бетховена после его смерти, можно понять только через откровенную конфронтацию с его характером. В юности в нем было много приятных качеств — бодрость духа, запас юмора, преданность учебе, готовность помочь; и многие боннские друзья — его учитель Христиан Готтлоб Нефе, его ученица Элеонора фон Бройнинг, его покровитель граф фон Вальдштейн — оставались преданными ему, несмотря на растущее ожесточение против жизни. Однако в Вене он отдалял от себя одного друга за другим, пока не остался практически один. Когда они узнали, что он умирает, то вернулись и сделали все возможное, чтобы облегчить его страдания.

Раннее окружение оставило на нем глубокий шрам; он никогда не мог забыть и простить утомительную, беспокойную бедность и унижение, которое испытал, видя, как его отец предается неудачам и пьянству. Сам он, по мере того как годы печалили его, все больше и больше поддавался амнезии вина.18 В Вене его рост (пять футов пять дюймов) располагал к остроумию, а лицо не отличалось богатством; волосы густые, всклокоченные, щетинистые; густая борода доходила до впалых глаз, и иногда ему позволяли отрастить ее до полудюйма, прежде чем сбрить.19 «О Боже!» — восклицал он в 1819 году, — «какое это несчастье для человека, когда у него такое роковое лицо, как у меня!»20

Эти физические недостатки, вероятно, послужили толчком к достижениям, но после первых нескольких лет жизни в Вене они отбили охоту заботиться о своем платье, теле, комнатах и манерах. «Я неопрятный человек», — писал он (22 апреля 1801 года); «возможно, единственный оттенок гениальности, которым я обладаю, заключается в том, что мои вещи не всегда находятся в очень хорошем порядке». Он зарабатывал достаточно, чтобы держать слуг, но вскоре ссорился с ними и редко задерживал их надолго. С людьми низкого происхождения он был груб, с высокородными — иногда учтив, часто горд, даже высокомерен. Он был безжалостен в оценке своих соперников и был вознагражден их почти единодушной неприязнью. Он был суров с учениками, но некоторых из них обучал безвозмездно.21

Он был мизантропом, осуждал всех людей по существу, но с любовью прощал своего беспокойного племянника Карла и любил всех хорошеньких учениц. Он дарил природе ту беспрекословную привязанность, которую не мог дать человечеству. Он часто впадал в меланхолию, но почти так же часто испытывал приступы буйного веселья, с вином или без него. У него часто было неосмотрительное чувство юмора (например, письма 14, 22, 25, 3022), каламбурил при каждом удобном случае и придумывал иногда обидные прозвища для своих друзей. Смеяться он умел охотнее, чем улыбаться.

На протяжении всех тревожных лет он пытался скрыть от мира недуг, омрачавший его жизнь. В письме от 29 июня 1801 года он рассказал о нем другу своей юности Францу Вегелеру:

В течение последних трех лет мой слух становится все слабее и слабее. Предполагается, что причиной этой неприятности стало состояние моего живота, которое… было плачевным еще до моего отъезда из Бонна, но стало еще хуже в Вене, где я постоянно страдал от поноса и, как следствие, от необычайной немощи….. Таково было мое состояние до осени прошлого года, и иногда я впадал в отчаяние.

Должен признаться, что я веду жалкую жизнь. Уже почти два года я перестал посещать светские мероприятия, просто потому, что не нахожу в себе сил говорить людям: Я глухой. Если бы у меня была другая профессия, я бы смог справиться со своим недугом, но в моей профессии это ужасное бедствие. Одному Небу известно, что со мной будет дальше. Уже сейчас я проклинаю своего Создателя и свое существование… Я прошу вас никому не говорить о моем состоянии, даже Лорхен [Элеоноре фон Бройнинг].

Видимо, надеясь извлечь пользу из серных ванн, Бетховен провел часть 1802 года в Хайлигенштадте, небольшой деревушке недалеко от Геттингена. Бродя по близлежащему лесу, он увидел на небольшом расстоянии пастуха, играющего на трубе. Не услышав ни звука, он понял, что теперь до него дойдут только более громкие звуки оркестра. Он уже начал не только дирижировать, но и исполнять и сочинять, и последствия неслышимой трубы этого крестьянина повергли его в отчаяние. Он удалился в свою комнату и 6 октября 1802 года написал то, что известно как «Хайлигенштадтский завет», духовное завещание и апологию собственной жизни. Хотя он написал его под заголовком «Для моих братьев Карла и Бетховена», он тщательно скрывал этот документ от всех глаз, кроме своих собственных. Здесь приводится его расшифровка в основных строках:

О люди, которые думают и говорят, что я недоброжелателен, упрям или человеконенавистник, как сильно вы меня обманываете, вы, не знающие тайной причины того, что я таким кажусь. С детства мои сердце и разум были расположены к нежному чувству доброй воли, я даже всегда стремился совершать великие дела, но подумайте, что вот уже 6 лет я нахожусь в безнадежном положении, усугубляемом бессмысленными врачами… и наконец вынужден смириться с перспективой длительной болезни… Рожденный с пылким и живым темпераментом, даже восприимчивый к развлечениям общества, я рано был вынужден замкнуться в себе, жить в одиночестве, когда временами я пытался забыть обо всем этом, о, как сурово я был отбит вдвойне печальным опытом моего плохого слуха, и все же я не мог сказать людям: говорите громче, кричите, ибо я глух. Ах, как я мог признать немощь в том единственном чувстве, которое должно было быть во мне совершеннее, чем в других… О, я не могу этого сделать, поэтому простите меня, когда вы видите, что я отстраняюсь, когда я с удовольствием общался бы с вами….. Какое унижение, когда кто-то стоял рядом со мной и слышал вдали флейту, а я ничего не слышал…. Такие случаи доводили меня до грани отчаяния; но еще немного, и я бы положил конец своей жизни — только искусство удерживало меня, ах, казалось невозможным покинуть мир, пока я не произвел все, что считал нужным произвести…О Божественный, Ты смотришь в мою душу, и Ты знаешь ее, Ты знаешь, что в ней живет любовь к человеку и желание творить добро. О люди, когда когда-нибудь вы прочтете эти слова, подумайте, что вы сделали мне плохого….. Вы, братья мои Карл и — как только я умру, если доктор Шмид еще жив, попросите его от моего имени описать мой недуг и приложить этот документ к истории моей болезни, чтобы, насколько это возможно, хотя бы мир мог примириться со мной после моей смерти. Одновременно я объявляю вас двоих наследниками моего небольшого состояния…Я желаю, чтобы ваша жизнь была лучше и свободнее от забот, чем у меня, рекомендуйте добродетель вашим детям, она одна может дать счастье, а не деньги, я говорю по опыту, именно добродетель поддерживала меня в моем несчастье, ей, как и моему искусству, я обязан тем, что не покончил жизнь самоубийством — прощайте и любите друг друга… с радостью я спешу навстречу смерти.

На полях он написал: «Будет прочитано и исполнено после моей смерти».23

Это не была предсмертная записка; она была одновременно безнадежной и решительной. Бетховен предлагал принять и преодолеть свои трудности и донести до других ушей, кроме своих собственных, всю музыку, которая молчала в нем. Почти сразу же, еще в Хайлигенштадте в ноябре 1802 года, он написал Вторую симфонию в D, в которой нет ни ноты жалобы или скорби. Всего через год после своего крика из глубины души он написал Третью симфонию, «Эроику», и вступил с ней во второй и самый творческий период.

III. ГЕРОИЧЕСКИЕ ГОДЫ: 1803–09

Эрудированные музыковеды, за которыми тянется шлейф этих нерешительных страниц, делят творческий путь Бетховена на три периода: 1792–1802; 1803–16; 1817–24. В первый период он старательно работал в простом и спокойном стиле Моцарта и Гайдна. Во второй период он предъявлял к исполнителям более высокие требования к темпу, ловкости и силе; исследовал контрасты настроения от нежности до силы; дал волю своей изобретательности в вариациях и склонности к импровизации, но подчинил их логике соподчинения и развития; изменил пол сонаты и симфонии от женской сентиментальности и деликатности к мужской напористости и воле. Как бы сигнализируя о переменах, Бетховен заменил менуэт в третьей части на скерцо, резвящееся с нотами, смеющееся в лицо судьбе. Теперь он нашел в музыке ответ на несчастье: он мог погрузиться в создание музыки, которая сделает смерть его тела мимолетным происшествием в продленной жизни. «Когда я играю и сочиняю, мой недуг… мешает мне меньше всего».24 Он больше не мог слышать свои мелодии физическим слухом, но он мог слышать их глазами, с помощью тайной способности музыканта переносить воображаемые тона в пятна и линии чернил, а затем слышать их, без звука, с печатных страниц.

Почти все произведения этого периода стали классикой, сменяя друг друга в оркестровом репертуаре. Крейцерова соната», опус 47, написанная в 1803 году для скрипача Джорджа Бриджтауэра, была посвящена Родольфу Крейцеру, преподавателю скрипки в Парижской музыкальной консерватории; Бетховен познакомился с ним в Вене в 1798 году. Крейцер счел пьесу чуждой своему стилю и настроению и, похоже, никогда не играл ее публично.

Лучшей из своих симфоний Бетховен считал «Эроику»,25 созданная в 1803–04 годах. Полмира знает историю о ее первоначальном посвящении Наполеону. Несмотря на титулованных друзей и благоразумные посвящения, Бетховен до конца жизни оставался убежденным республиканцем; он приветствовал захват и воссоздание Бонапартом французского правительства в 1799–1800 годах как шаг к ответственному правлению. Однако в 1802 году он выразил сожаление по поводу того, что Наполеон подписал конкордат с церковью. «Теперь, — писал он, — все возвращается на старые рельсы».26 Что касается посвящения, то пусть об этом расскажет очевидец Фердинанд Рис:

В этой симфонии Бетховен мысленно представил Бонапарта, но таким, каким он был в бытность Первым консулом. В то время Бетховен очень ценил его и сравнивал с величайшими римскими консулами. Я, а также несколько его близких друзей видели экземпляр партитуры [Эроики], лежавший на его столе, с надписью «Буонапарте» в самом верху титульного листа, а в самом низу — «Луиджи ван Бетховен», но больше ни слова…Я первым принес ему известие о том, что Бонапарт провозгласил себя императором, после чего он пришел в ярость и воскликнул: «Неужели он тоже не более чем обыкновенный человек? Теперь он попирает все права человека и потакает только своему честолюбию. Он возвысит себя над всеми, станет тираном». Бетховен подошел к столу, взял титульный лист за верхнюю часть, разорвал его на две части и бросил на пол. Первая страница была переписана, и только после этого симфония получила название «Sinfonia eroica».27

Когда симфония была опубликована (1805), она носила название Sinfonia eroica per festeggiare il sovvenira d' un gran uomo- «Героическая симфония в честь памяти великого человека».28

Первое публичное исполнение состоялось 7 апреля 1805 года в Театре-ан-дер-Вин. Бетховен дирижировал, несмотря на свой дефектный слух. Его стиль дирижирования соответствовал его характеру — возбудимый, требовательный, «самый экстравагантный». При пианиссимо он приседал, чтобы быть скрытым пультом, а затем, по мере нарастания крещендо, постепенно поднимался, все время отбивая такт, пока на фортиссимо не взмывал в воздух, раскинув руки, словно желая парить в облаках».29 Симфония была раскритикована за «странные модуляции и бурные переходы…. нежелательную оригинальность» и чрезмерную длину; критик посоветовал Бетховену вернуться к более раннему и простому стилю.30 Бетхоен поморщился, поворчал и продолжил работу.

Став еще одним заложником фортуны, он попробовал свои силы в опере; 20 ноября 1805 года он дирижировал премьерой «Леоноры». Но 13 ноября наполеоновские войска заняли Вену; император Франциск и ведущие вельможи бежали; горожане не были настроены на оперу; спектакль был оглушительно провален, несмотря на аплодисменты французских офицеров в скудной аудитории. Бетховену сказали, что его опера слишком длинная и неуклюже аранжирована. Он сократил и пересмотрел ее, и 29 марта 1806 года предложил ее во второй раз; она снова провалилась. Восемь лет спустя, когда город бурлил по случаю Венского конгресса, опера, переименованная в «Фиделио», прошла третью пробу и добилась умеренного успеха. Композиторская манера Бетховена была ориентирована на инструменты с большим диапазоном и гибкостью, чем человеческий голос; певцы, как бы ни стремились преодолеть новые барьеры, просто не могли спеть некоторые парящие пассажи, и в конце концов они взбунтовались. Опера периодически ставится и сегодня, несясь на крыльях славы композитора и с правками, которые он уже не может пересматривать.

От этого трудного и не приносящего удовлетворения опыта он переходил к одному шедевру за другим. В 1805 году он представил Концерт для фортепиано с оркестром соль минор, № 4, опус 58, уступающий лишь пятому по популярности среди виртуозов. 1806 год он отметил сонатой фа минор, опус 57, которую позже окрестили «Аппассионатой», и добавил три квартета, опус 59, посвященные графу Андреасу Разумовскому, русскому послу в Вене. В марте 1807 года друзья Бетховена, вероятно, чтобы утешить его за провал оперы, организовали для него благотворительный концерт; на нем он исполнил первую, вторую, и третью симфонии («Эроика»), а также новую симфонию № 4 си-бемоль, опус 60. Нам не сообщают, как публика перенесла такое изобилие.

В 1806 году князь Миклош Николаус Эстерхази поручил Бетховену сочинить мессу ко дню именин его жены. Бетховен отправился в замок Эстерхази в Айзенштадте (Венгрия) и 13 сентября 1807 года представил там свою Мессу in C, опус 86. После выступления князь спросил его: «Но, мой дорогой Бетховен, что это вы опять сделали?». Бетховен расценил этот вопрос как выражение недовольства и покинул замок до истечения срока действия приглашения.

В 1808 году он создал две симфонии, известные сегодня во всем мире: Пятая симфония до минор и Шестая, или Пасторальная, симфония фа. Похоже, что они сочинялись одновременно в течение нескольких лет, чередуя настроения между задумчивостью Пятой и весельем Шестой; вполне уместно, что их премьера состоялась 22 декабря 1808 года. Частые повторения ослабили их очарование даже для старых любителей музыки; нас больше не трогает «Судьба, стучащаяся в дверь» или пение птиц на деревьях; но, возможно, угасание нашего очарования связано с отсутствием музыкального образования, которое могло бы научить нас с благодарностью и удовольствием следить за логикой тематических контрастов и развития, сотрудничеством контрапунктов, игривым соперничеством различных инструментов, диалогом духовых и струнных, настроением каждой части, структурой и направлением целого. Умы по-разному приспособлены — одни к чувствам, другие к идеям; Гегелю, наверное, было так же трудно понять Бетховена, как и Бетховену — или кому бы то ни было — понять Гегеля.

В 1808–09 годах он написал Концерт для фортепиано с оркестром № 5 ми-бемоль, опус 73, известный как «Император». Из всех его произведений это самое любимое, самое непреходяще прекрасное, то, от которого мы никогда не устаем; как бы часто мы его ни слышали, мы бываем тронуты до глубины души его искрящейся живостью, его задорной изобретательностью, его неиссякаемыми фонтанами чувств и восторга. В этом концерте человек, триумфально восставший из очевидной катастрофы, написал оду радости, гораздо более убедительную, чем стенторный хор Девятой симфонии.

Возможно, счастье «Императорского концерта» и Пасторальной симфонии стало отражением растущего благосостояния Бетховена. В 1804 году его пригласил в качестве учителя фортепиано эрцгерцог Рудольф, младший сын императора Франциска; так началась дружба, которая часто помогала все более сдержанному республиканцу. В 1808 году он получил лестное предложение от Жерома Бонапарта, короля Вестфалии, приехать и поработать капельмейстером в королевском хоре и оркестре в Касселе. Бетховен согласился занять эту должность за шестьсот золотых дукатов в год; видимо, он еще верил в свои умирающие уши. Когда распространился слух о том, что он ведет переговоры с Касселем, его друзья стали протестовать против того, что они называли нелояльностью к Вене; он ответил, что работал там шестнадцать лет, не получая надежной должности. 26 февраля 1809 года эрцгерцог прислал ему официальное соглашение, по которому в обмен на то, что Бетховен останется в Вене, ему гарантировалась ежегодная сумма в 4000 флоринов, из которых Рудольф выплачивал 1500, князь Лобковиц — 700, а граф Кинский — 1800; кроме того, Бетховен мог оставлять себе все, что зарабатывал. Он согласился и остался. В том же 1809 году умер папа Гайдн, и Бетховен унаследовал его корону.

IV. ЛЮБОВНИК

Добившись экономической стабильности, он вернулся к поискам жены, которые длились всю жизнь. Он был очень сексуальным человеком. Предположительно, он находил для этого самые разные способы,31 но он давно чувствовал потребность в постоянном общении. В Бонне, по словам его друга Вегелера, он был «всегда любвеобилен». В 1801 году он упоминал Вегелеру «дорогую милую девушку, которая любит меня и которую люблю я». Обычно предполагается, что это была его семнадцатилетняя ученица графиня Джулия Гиччарди; однако она вышла замуж за графа Галленберга. В 1805 году Бетховен возлагает свои надежды на овдовевшую графиню Жозефину фон Дейм, которой он посылает страстное признание:

Здесь я даю вам торжественное обещание, что через некоторое время предстану перед вами более достойным себя и вас… О, если бы вы только придали этому значение… Я хочу обрести свое счастье благодаря вашей любви. О, возлюбленная Жозефина, меня влечет к вам не желание другого пола, а только вы, вся ваша сущность, со всеми вашими индивидуальными качествами — это заставляет меня уважать вас — это связывает все мои чувства — всю мою эмоциональную силу — с вами…. Ты заставляешь меня надеяться, что твое сердце еще долго будет биться для меня — Мое может перестать биться для тебя только тогда, когда оно больше не бьется.32

Видимо, дама обратилась к другим перспективам. Два года спустя Бетховен все еще просил допустить его к ней; она не ответила.

В марте 1807 года он так набожно ухаживал за мадам Марией Биго, что ее муж запротестовал. Бетховен отправил «Дорогой Марии, дорогой Биго» письмо с извинениями, заявив: «Один из моих главных принципов — никогда не вступать с женой другого мужчины ни в какие другие отношения, кроме дружеских».33

14 марта 1809 года, рассчитывая оказаться во Фрайбурге, он написал барону фон Глейхенштейну: