Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Типичный венский житель предпочитал, чтобы его развлекали, а не перевоспитывали. Он охотно отдавал свои крейцеры или гроши за простые развлечения, например, за наблюдение за Никлосом Рогером, «несгораемым испанцем», который утверждал, что не поддается огню.14 Если он мог выделить немного больше, то мог сыграть в бильярд или боулинг. Вена и ее окрестности изобиловали кафе — так их называли из-за кофе, который теперь соперничал с пивом в качестве любимого напитка. Это были клубы бедняков; венцы более высокого статуса ходили в Bierhallen, где были сады и прекрасные комнаты; обеспеченные люди могли проиграть свои деньги в игорных залах или пойти на бал-маскарад — возможно, в Redoutensaal, где сотни пар могли танцевать одновременно. Еще до времен Иоганна Штрауса (1804–49) мужчины и женщины Вены жили танцами. Сдержанный и величественный менуэт уступал место вальсу; теперь мужчина мог наслаждаться электрическим контактом со своей отрезанной половиной и увлекать ее в волнующий вихрь, давший танцу название. Церковь протестовала и прощала.

V. ИСКУССТВО

Театр в Вене процветал во всех степенях — от двухкопеечных скетчей на импровизированных сценах до классических драм в роскошных помещениях и убранстве. Старейшим регулярным театром был Кернтнертор, построенный муниципалитетом в 1708 году; здесь актер-драматург Йозеф Антон Страницкий (ум. 1726), опираясь на итальянского Арлекино (Арлекина), создал и развил персонаж Гансвурста, или Джона Болони, уморительного шута, в котором немцы, северные и южные, сатирически изображали свои собственные любимые нелепости. В 1776 году Иосиф II спонсировал и финансировал Бургтеатр, классический фасад которого обещал лучшие старинные и современные пьесы. Самым роскошным из всех был Театр-ан-дер-Вен (на реке Вена), построенный в 1793 году Иоганном Эмануэлем Шиканедером, который написал либретто к «Волшебной флейте» Моцарта (1791) и исполнил роль Папагено. Он оснастил свой театр всеми механическими приспособлениями, известными перестановщикам сцены того времени, поражал зрителей драматическими зрелищами, превосходящими реальность, и завоевал для своего театра честь представить премьеру «Фиделио» Бетховена.

Только одно искусство теперь соперничало с драмой в Вене. Это была не архитектура, поскольку к 1789 году в Австрии закончился золотой век барокко. Это была не литература, поскольку церковь слишком сильно давила на крылья гения, а век Грильпарцера (1791–1872) еще не наступил. В Вене, по словам госпожи де Сталь, «люди мало читают»;15 Как и в некоторых городах сегодня, ежедневная газета удовлетворяет их литературные потребности; и «Венская газета» и «Венский цайтшрифт» были превосходны.

Конечно, высшим искусством Вены была музыка. В Австрии и Германии — как и подобает народу, почитавшему дом как источник и цитадель цивилизации, — музыка была скорее домашним и любительским искусством, чем публичным выступлением профессионалов. Почти в каждой образованной семье были музыкальные инструменты, а некоторые могли предложить квартет. Время от времени устраивались концерты для подписчиков, но концерты, открытые для широкой публики за входную плату, были редкостью. Несмотря на это, Вена была переполнена музыкантами, которые своим количеством уморили друг друга.

Как они выживали? В основном, принимая приглашения выступать в частных домах или посвящая свои сочинения — с предварительной оплатой или без нее — богатым вельможам, священнослужителям или бизнесменам. Любовь к музыке, занятия ею и меценатство были традицией габсбургских правителей на протяжении двух столетий; в этот период ее активно продолжали Иосиф II, Леопольд II и младший сын Леопольда, эрцгерцог Рудольф (1788–1831), который был одновременно учеником и покровителем Бетховена. В семье Эстерхази сменялось несколько поколений, поддерживавших музыку; мы видели, как принц Миклош Йожеф Эстерхази (1714–90) в течение тридцати лет поддерживал Гайдна, дирижируя оркестром в замке Эстерхази, «венгерском Версале». Его внук князь Миклош Николаус Эстерхази (1765–1833) поручил Бетховену сочинять музыку для семейного оркестра. Князь Карл Лихновский (1753–1814) стал близким другом и покровителем Бетховена и на некоторое время предоставил ему жилье в своем дворце. Князь Йозеф Фран Лобковиц, представитель старинного богемского рода, разделил с эрцгерцогом Рудольфом и графом Кинским честь субсидировать Бетховена до самой его смерти. К ним следует добавить барона Готфрида ван Свитена (1734–1803), который помогал музыкантам не столько деньгами, сколько своей энергией и умением добиваться ангажементов и покровителей; он открыл Лондон для Гайдна и получил на посвящение Первой симфонии Бетховена; он основал в Вене Музыкальное общество — двадцать пять дворян, обязавшихся помогать преодолевать разрыв между композиторами, издателями музыки и слушателями. Отчасти именно благодаря таким людям самый неприятный композитор в истории выжил и стал неоспоримым музыкальным мэтром XIX века.

ГЛАВА XXVIII. Бетховен 1770–1827

I. МОЛОДЕЖЬ В БОННЕ: 1770–92 ГГ

Он родился 16 декабря 1770 года. Бонн был резиденцией князя-архиепископа курфюрста Кельнского, одного из тех Рейнских княжеств, которыми до «секуляризации» Наполеоном управляли католические архиепископы, отличавшиеся светскостью и склонностью поддерживать благовоспитанных художников. Значительная часть 9560 жителей Бонна зависела от избирательного истеблишмента. Дед Бетховена был басом в хоре курфюрста; его отец, Иоганн ван Бетховен, был там же тенором. Семья, происходившая из голландского рода, была родом из деревни под Лувеном. Голландское «ван» означало место происхождения и не указывало, подобно немецкому «фон» или французскому «де», на титулованное и знатное дворянство. Дед и отец были склонны к чрезмерному употреблению алкоголя, и что-то от этого передалось композитору.

В 1767 году Иоганн ван Бетховен женился на молодой вдове Марии Магдалене Кеверих Лайм, дочери повара из Эренсбрайтштайна. Она стала матерью, горячо любимой своим знаменитым сыном за мягкое сердце и непринужденность. Она подарила мужу семерых детей, четверо из которых умерли в младенчестве. В живых остались братья Людвиг, Каспар Карл (1774–1815) и Николаус Иоганн (1776–1848).

Оклад отца в триста флоринов как «тенориста избирательного суда» был, по-видимому, единственным его доходом. Семья жила в бедном квартале Бонна, и окружение и ассоциации юного Бетховена не способствовали становлению его как джентльмена; он до конца оставался грубым бунтарем. Надеясь увеличить доход семьи за счет развития сына-вундеркинда, отец Бетховена побуждал или заставлял четырехлетнего мальчика заниматься на клавире или скрипке по многу часов в день, а иногда и ночью. По-видимому, у мальчика не было спонтанной тяги к музыке,1 и (по свидетельству очевидцев) его приходилось побуждать к этому суровой дисциплиной, которая иногда доводила его до слез. Пытки увенчались успехом, и мальчик полюбил искусство, стоившее ему стольких мучительных часов. В возрасте восьми лет, вместе с другим учеником, он был показан в публичном концерте 26 марта 1778 года, финансовые результаты которого не зафиксированы. В любом случае, отцу было рекомендовано найти учителя, который смог бы ввести Людвига в высшие тонкости музыки.

Кроме этого, он не получил почти никакого формального образования. Мы слышали, что он посещал школу, где выучил достаточно латыни, чтобы солить некоторые свои письма юмористическими латинскими изобретениями. Он выучил достаточно французского (который в то время был эсперанто), чтобы писать на нем внятно. Он так и не научился правильно писать ни на одном языке и редко ставил знаки препинания. Но он прочитал несколько хороших книг, от романов Скотта до персидской поэзии, и переписывал в свои блокноты крупицы мудрости из прочитанного. Его единственным видом спорта были пальцы. Он любил импровизировать, и в этой игре с ним мог сравниться только Абт Фоглер.

В 1784 году младший сын Марии Терезии, Максимилиан Франциск, был назначен курфюрстом Кельна и поселился в Бонне. Он был добродушным человеком, увлекался едой и музыкой; он стал «самым толстым человеком в Европе».2 но при этом собрал оркестр из тридцати одного инструмента. Четырнадцатилетний Бетховен играл в этом оркестре на альте, а также числился «заместителем придворного органиста» с жалованьем 150 гульденов (750?) в год.3 В отчете курфюрсту в 1785 году он был охарактеризован как «способный… хорошего, спокойного поведения и бедный».4

Несмотря на некоторые свидетельства сексуальных авантюр,*хорошее поведение и растущая компетентность юноши привели к тому, что он получил от курфюрста (1787) разрешение и средства на поездку в Вену для обучения музыкальной композиции. Вскоре после приезда он был принят Моцартом, который услышал его игру и похвалил его с разочаровывающей сдержанностью, очевидно, решив, что пьеса была давно отрепетирована. Заподозрив это, Бетховен попросил Моцарта дать ему на фортепиано тему для вариаций. Моцарт был поражен изобретательностью и уверенностью штрихов юноши и сказал своим друзьям: «Не спускайте с него глаз; когда-нибудь он даст миру повод для разговоров»;6 Но эта история слишком знакома. Моцарт, по-видимому, давал мальчику уроки, но смерть отца Моцарта, Леопольда (28 мая 1787 года), и известие о том, что мать Бетховена умирает, прервали эти отношения. Людвиг поспешил вернуться в Бонн и был у постели матери, когда она умерла (17 июля).

Отец, чей теноровый голос давно угас, написал курфюрсту письмо, в котором описал свою крайнюю нищету и попросил о помощи. Ответ не сохранился, но на помощь пришел другой певец из хора. В 1788 году Людвиг сам пополнил семейный бюджет, давая уроки игры на фортепиано Элеоноре фон Бройнинг и ее брату Лоренцу. Их овдовевшая, богатая и культурная мать приняла молодого учителя на равных со своими детьми, а завязавшаяся дружба помогла в какой-то мере сгладить острые углы в характере Бетховена.

Помогла и доброта графа Фердинанда фон Вальдштейна (1762–1823), который сам был хорошим музыкантом и близким другом курфюрста. Узнав о бедности Бетховена, он время от времени посылал ему денежные подарки, притворяясь, что они от курфюрста. Позже Бетховен посвятил ему фортепианную сонату (Opus 53 до мажор), которая носит его имя.

Людвиг сейчас как никогда нуждался в помощи, ведь его отчаявшийся отец пристрастился к алкоголю, и его с трудом удалось спасти от ареста как нарушителя общественного порядка. В 1789 году Бетховен, которому еще не было девятнадцати, взял на себя ответственность за младших братьев и стал законным главой семьи. Указом курфюрста (от 20 ноября) было предписано отказаться от услуг Иоганна ван Бетховена и выплачивать половину его годового жалованья в двести рейхсталеров ему, а вторую половину — старшему сыну. Бетховен продолжал получать небольшое жалованье в качестве главного пианиста и второго органиста в оркестре курфюрста.

В 1790 году Франц Йозеф Гайдн, окрыленный триумфом в Лондоне, заехал в Бонн по пути домой в Вену. Бетховен представил ему недавно написанную кантату; Гайдн похвалил ее. Вероятно, слух об этом дошел до курфюрста; он благосклонно отнесся к предложению разрешить юноше отправиться в Вену для обучения у Гайдна и в течение нескольких месяцев продолжать получать жалованье как музыкант в штате курфюрста. Вероятно, граф фон Вальдштейн и добился этого благодеяния для своего юного друга. Он написал в альбоме Людвига прощальную записку: «Дорогой Бетховен, ты едешь в Вену, исполняя свое давнее желание. Гений Моцарта [который умер 5 декабря 1791 года] все еще плачет и оплакивает смерть своего любимца….. Трудитесь усердно и примите дух Моцарта из рук Гайдна. Ваш верный друг Вальдштейн».

Бетховен покинул Бонн с отцом, семьей и друзьями примерно 1 ноября 1792 года. Вскоре после этого войска французской революции заняли Бонн, и курфюрст бежал в Майнц. Больше Бетховен никогда не видел Бонна.

II. ПРОГРЕСС И ТРАГЕДИЯ: 1792–1802 ГГ

Приехав в Вену, он обнаружил, что город полон музыкантов, борющихся за покровителей, слушателей и издателей, с опаской поглядывающих на каждого новичка и не находящих обезоруживающей красоты в юноше из Бонна. Он был невысокого роста, коренастый, со смуглым лицом (Антон Эстерхази называл его «мавром»), с пятнами, передние верхние зубы перекрывали нижние, нос широкий и плоский, глаза глубоко посаженные и вызывающие, голова «как пуля», носил парик и фургон. Он не был создан для популярности ни у публики, ни у конкурентов, но редко оставался без друга-спасителя.

Вскоре пришло известие о смерти его отца (18 декабря 1792 года). Возникли некоторые затруднения по поводу доли Бетховена в небольшом отцовском пособии, и он обратился к курфюрсту с просьбой о его сохранении; курфюрст в ответ удвоил его и добавил: «Кроме того, он должен получать три меры зерна… на образование своих братьев» (Карла и Иоганна, которые переехали в Вену).7 Бетховен, благодарный, принял несколько хороших решений. В альбоме одного из друзей 22 мая 1793 года он написал, используя слова шиллеровского «Дон Карлоса»: «Я не злой, горячая кровь — моя вина, мое преступление в том, что я молод…..

Пусть бурные эмоции и выдают мое сердце, но сердце мое доброе». Он решил «творить добро везде, где это возможно, любить свободу превыше всего, никогда не отрекаться от истины, даже перед троном».8

Свои расходы он сводил к стоическому минимуму: за декабрь 1792 года четырнадцать флоринов (35?) за аренду; шесть флоринов за аренду фортепиано; «еда, каждый раз 12 крейцеров» (шесть центов); «еда с вином, 6½ флоринов» ( 16.25??). В другом меморандуме «Гайдн» в разное время стоил два гроша (несколько центов); очевидно, Гайдн мало просил за свои уроки. Некоторое время ученик смиренно принимал исправления. Но по мере того, как занятия продолжались, Гайдн обнаружил, что не может смириться с отступлениями Бетховена от ортодоксальных правил композиции. В конце 1793 года Бетховен оставил своего стареющего учителя и три раза в неделю стал заниматься контрапунктом с человеком, более известным как учитель, чем как композитор, Иоганном Георгом Альбрехтсбергером. Параллельно, три раза в неделю, он занимался скрипкой с Игнацем Шуппанцигом. В 1795 году, взяв у Альбрехтсбергера все, что считал нужным, он обратился к Антонио Сальери, тогдашнему директору Венской оперы, за обучением композиции для голоса. Сальери ничего не брал с бедных учеников; Бетховен представил себя в качестве такового и был принят. Все четверо этих учителей нашли его трудным учеником, бурлящим собственными идеями и возмущенным формализмом предложенной ему музыкальной теории. Можно представить, какой трепет вызывали у «папы Гайдна» (дожившего до 1809 года) неровности и созвучия бетховенских композиций.

Несмотря на отклонения от проторенных дорог, а возможно, и благодаря им, выступления Бетховена к 1794 году завоевали ему репутацию самого интересного пианиста Вены. Пианофорте выиграло свою борьбу с клавесином; Иоганн Кристиан Бах в 1768 году начал исполнять на нем соло в Англии; Моцарт принял его, Гайдн последовал его примеру в 1780 году, Муцио Клементи сочинял концерты, явно предназначенные для фортепиано и его новой гибкости между piano и forte, между staccato и sostenuto. Бетховен в полной мере использовал возможности фортепиано и свои собственные, особенно в своих импровизациях, где отсутствие печатной нотации не мешало его стилю. Фердинанд Рис, ученик Гайдна и Бетховена, позже заявлял: «Ни один артист, которого я когда-либо слышал, не приблизился к той высоте, которой Бетховен достиг в этой области игры. Богатство идей, которые навязывались ему, капризы, которым он предавался, разнообразие обработки, трудности — все это было неисчерпаемо».9

Именно как пианиста его впервые оценили музыкальные меценаты. На вечернем концерте в доме барона ван Свитена после завершения программы хозяин (биограф Шиндлера) «задержал Бетховена и уговорил его добавить несколько фуг Баха в качестве вечернего благословения».10 Князь Карл Лихновский, ведущий музыкант-любитель Вены, настолько полюбил Бетховена, что регулярно приглашал его на свои пятничные мюзиклы, а некоторое время принимал в качестве домашнего гостя; Бетховен, однако, не мог приспособиться к часам приема пищи князя и предпочитал жить в соседней гостинице. Самым восторженным из титулованных покровителей композитора был князь Лобковиц, прекрасный скрипач, тративший почти все свои доходы на музыку и музыкантов; в течение многих лет он помогал Бетховену, несмотря на ссоры, и с душой воспринимал настойчивое требование Бетховена быть равным ему в обществе. Дамы этих услужливых вельмож наслаждались его гордой независимостью, брали у него уроки и ругали его, а также позволяли бедному холостяку заниматься с ними любовью в письмах.11 Они и их лорды принимали его посвящения и умеренно вознаграждали его.

До сих пор его слава была только как пианиста, и в этом качестве она достигла Праги и Берлина, которые он посетил в качестве виртуоза в 1796 году. Но тем временем он сочинял. 21 октября 1795 года он опубликовал в качестве своего опуса I Три больших трио, о которых Иоганн Крамер, сыграв их, сказал: «Вот человек, который должен утешить нас в связи с потерей Моцарта».12 Воодушевленный такой похвалой, Бетховен записал в своей записной книжке: «Мужество! Несмотря на все телесные слабости, мой дух будет править….. Этот год должен определить полного человека. Ничто не должно остаться недоделанным».13

В 1797 году в жизни Бетховена впервые появился невидимый Наполеон. Молодой генерал, вытеснив австрийцев из Ломбардии, провел свою армию через Альпы и приблизился к Вене. Удивленная столица, как могла, оборонялась с помощью пушек и гимнов; теперь Гайдн написал национальный гимн Австрии — «Gott erhalte Franz den Kaiser, unsern guten Kaiser Franz», а Бетховен создал музыку для другой военной песни — «Ein grosses deutsches Volk sind wir». Эти зажигательные композиции впоследствии стоили многих полков, но они не тронули Наполеона, который потребовал унизительного мира.

Через год в Вену в качестве нового французского посла прибыл генерал Бернадотт, который шокировал горожан, подняв со своего балкона трехцветный флаг Французской революции. Бетховен, откровенно высказывавший республиканские идеи, открыто заявил о своем восхищении Бонапартом, и его часто можно было видеть на приемах посла.14 По всей видимости, именно Бернадотт предложил Бетховену идею создания композиции в честь Наполеона.15

Стремясь заручиться более близкими услугами, Людвиг в 1799 году посвятил опус 13, «Большую патетическую сонату», князю Лихновскому в благодарность за полученные или ожидаемые милости. В ответ (1800) князь предоставил в распоряжение Бетховена шестьсот гульденов, «пока я не получу подходящего назначения».16 Эта соната начиналась просто, как бы в смиренном наследовании Моцарту; затем она переходила к сложной замысловатости, которая позже покажется простой рядом с почти агрессивной сложностью и мощью сонат «Хаммерклавир» или «Аппассионаты». По-прежнему легкими для глаз и рук были Первая симфония (1800) и «Лунная соната» до-диез минор (1801). Бетховен не дал последнему произведению своего знаменитого названия, а назвал его «Соната квази-фантазия». Очевидно, он не собирался делать из нее любовную песню. Правда, он посвятил ее графине Джулии Гиччарди, которая была одной из неприкасаемых богинь его грез, но написана она была для другого случая, совершенно не связанного с этим божеством.17