Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Итальянцы не были согласны и с патриотизмом налогообложения. И здесь труд Италии шел не только на защиту, управление и украшение Италии, но и на то, чтобы помочь Наполеону покрыть расходы его расширяющейся и шаткой империи. Эжен должен был завоевать любовь своих подданных, пока он набивал их карманы; налоги в его маленьком королевстве выросли с 82 миллионов франков в 1805 году до 144 миллионов в 1812 году. Итальянцы добавляли, что такие налоги было бы легче переносить, если бы императорская континентальная блокада не лишила итальянскую промышленность английского рынка, а экспортные и импортные пошлины в пользу Франции наносили ущерб итальянской торговле с Францией и Германией.

Итак, еще до возвращения австрийцев итальянцы устали от протектората Наполеона. Они чувствовали, что не только теряют великое искусство, но и лишаются богатств, которые они создавали, чтобы Франция могла вторгнуться в Англию и завоевать Россию. Это была не та мечта, о которой мечтали их поэты. Они признавали, что папские функционеры допустили высокую степень коррупции в управлении папскими государствами, но им не нравилось ни грубое обращение французских офицеров с Пием VII, ни его долгое заключение в тюрьму по приказу Наполеона. В конце концов они потеряли любовь даже к любвеобильному Эжену, поскольку именно его руками были навязаны многие из самых нежелательных эдиктов Наполеона; а когда после Лейпцига Наполеону грозило полное поражение (1813), они отказались поддержать усилия Эжена по отправке ему помощи. Попытка освободить Италию с помощью чужого оружия и правления провалилась; освобождение ожидало развития национального единства с помощью родной литературы, государственного управления и оружия.

Сам Наполеон, среди своих многочисленных просчетов, предвидел эти трудности. В 1805 году — в год своей коронации в качестве короля Италии — он сказал Буррьену:

Союз Италии с Францией может быть только временным, но он необходим для того, чтобы приучить народы [государства] Италии жить по общим законам. Генуэзцы, пьемонтцы, венецианцы, миланцы, жители Тосканы, римляне, неаполитанцы ненавидят друг друга….. И все же Рим, судя по воспоминаниям, связанным с ним, является естественной столицей Италии. Чтобы сделать его таковым, необходимо, однако, чтобы власть папы была ограничена пределами чисто духовными. Сейчас я не могу об этом думать, но поразмыслю об этом в будущем….. Все эти маленькие государства незаметно привыкнут к одним и тем же законам; и когда нравы будут ассимилированы, а вражда погашена, тогда возникнет Италия, и я дам ей независимость. Но для этого у меня должно быть двадцать лет, а кто может рассчитывать на будущее?33

Мы не всегда можем доверять Буррьену, но Лас Кейс цитирует Наполеона, который говорил то же самое на острове Святой Елены: «Я поселил в сердцах итальянцев принципы, которые никогда не удастся выкорчевать. Рано или поздно это возрождение будет завершено».34 Так оно и было.

ГЛАВА XXVII. Австрия 1780–1812

I. ПРОСВЕЩЕННЫЕ ДЕСПОТЫ: 1780–92 ГГ

В 1789 году Австрия была одним из крупнейших государств Европы, гордилась своей историей, культурой и могуществом, а ее империя была гораздо шире, чем ее название. Это название, от Auster — «южный ветер», справедливо передавало ощущение народа, по-тевтонски сурового, но добродушного и с хорошим настроением, с радостью разделяющего радость жизни и музыкальное безумие Италии. Это был кельтский народ, когда незадолго до Христа его завоевали римляне, и, похоже, за два тысячелетия он сохранил кельтскую живость и остроумие. В Виндобоне (ставшей Веной, а затем Веном) римляне построили форпост своей цивилизации против вторгшихся варваров; здесь Марк Аврелий, между золотыми мыслями, сдерживал маркоманнов около 170 года н. э.; здесь Карл Великий установил Восточную марку, или восточную границу, своего королевства; здесь в 955 году Оттон Великий основал свой Остеррайх, или Восточное королевство, против мадьяр; и здесь в 1278 году Рудольф Габсбургский установил власть династии, которая продолжалась до 1918 года. В 1618–48 годах дул сильный католический южный ветер, который вел старую веру против новой в тридцатилетней войне; и эта вера укрепилась, когда в 1683 году Вена во второй раз стала оплотом христианства, отбросив турок. Тем временем монархия Габсбургов распространила власть Австрии на соседние герцогства Штирия, Каринтия, Карниола и Тироль, на Богемию (Чехословакию), Трансильванию (Румынию), Венгрию, польскую Галицию, Ломбардию и Испанские Нидерланды (Бельгию). Таким было разрозненное царство, которое Европа знала как Австрийскую империю, когда в 1797 году Наполеон впервые постучался в ворота Вены.

Династия Габсбургов достигла своего последнего пика в правление Марии Терезии (р. 1740–80), этого своенравного и удивительного матриарха, соперничавшего с Екатериной II и Фридрихом Великим среди монархов своего времени. Она потеряла Силезию из-за макиавеллистской хватки Фридриха, но затем вместе со своим народом и союзниками сражалась с ним до изнеможения. Выжив в этом конфликте, она успела посадить на трон пятерых из своих шестнадцати детей: Иосифа в Вене, Леопольда в Тоскане, Марию Амалию в Парме, Марию Каролину в Неаполе, Марию Антуанетту во Франции. Она неохотно передала свое королевство старшему сыну, поскольку не доверяла его агностицизму и реформам и предвидела, что ее народ, нерушимо влюбленный в нее, будет несчастен при любом нарушении их традиционных верований и уклада.

Ее суждение кажется оправданным из-за проблем, которые сбили с толку Жозефа, делившего с ней трон с 1765 по 1780 год, а затем занимавшего его еще десять лет. Он шокировал аристократию, освободив крепостных, и шокировал сильно католическое население, заигрывая с Вольтером, разрешая протестантские богослужения и преследуя Пия VI. В последние дни жизни, лишенный поддержки бюрократии, он вынужден был признать, что крестьяне, внезапно оторвавшись от своих феодалов, превратили свою свободу в беспорядок; что он нарушил экономику; что он подтолкнул высшие классы в Венгрии и Австрийских Нидерландах к восстанию, угрожая самому существованию империи. Его цели были благожелательными, но его методы заключались в том, чтобы править с помощью бесчисленных указов, которые диктовали цель, не подготавливая средства. Фридрих Великий сказал о нем: «Он неизменно делает второй шаг, прежде чем сделать первый».1 Он умер (20 февраля 1790 года), сожалея о своей поспешности и оплакивая народный консерватизм, который слишком любил привычку, чтобы вынести реформы.

Его брат Леопольд разделял его цели, но избегал его поспешности. Хотя ему было всего восемнадцать лет, когда он стал великим герцогом Тосканы (1765), он умерил свою власть осторожностью, собрал вокруг себя зрелых итальянцев (например, Чезаре Беккариа), знакомых с людьми, потребностями и возможностями герцогства, и с их помощью создал в своем историческом королевстве правительство, которому завидовала вся Европа. Когда смерть брата вознесла его на императорский пост, у него было двадцать пять лет опыта. Он смягчил некоторые реформы Иосифа, отменил другие, но полностью признал обязанность «просвещенного деспота» повышать образовательные и экономические возможности своего народа. Он отозвал австрийскую армию из непродуманного нападения Иосифа на Турцию и, используя ее, убедил Бельгию вернуться в австрийское подданство. Он умиротворил венгерских дворян, признав национальную власть их парламента и конституции. Он умиротворил богемцев, вернув в Прагу корону древних королей Богемии и приняв коронацию в соборе Святого Вита. Он знал, что в управлении государством содержание может быть отменено, если сохраняется форма.

В то же время он противостоял попыткам французских эмигрантов и европейских королей втянуть его в войну с революционной Францией. Он сочувствовал судьбе своей младшей сестры Марии-Антуанетты, но боялся, что война с Францией будет означать потерю все еще не примирившейся Бельгии. Тем не менее, когда бегство Людовика XVI и Марии-Антуанетты было остановлено в Варенне, и они были возвращены в Париж, чтобы жить в ежедневной опасности для своей жизни, Леопольд предложил своим коллегам-монархам предпринять совместные действия для контроля над революцией. Фридрих Вильгельм II Прусский встретился с Леопольдом в Пилнице и подписал с ним декларацию (27 августа 1791 года), угрожающую вмешательством во дела Франции. Людовик XVI сделал это неудобным, приняв революционную конституцию (13 сентября). Но беспорядки продолжались и нарастали, снова подвергая опасности короля и королеву; Леопольд приказал мобилизовать австрийскую армию; французское собрание потребовало объяснений; Леопольд умер (1 марта 1792 года) до того, как пришло сообщение. Его сын и преемник, император Франциск II, в возрасте двадцати четырех лет, отверг ультиматум, и 20 апреля Франция объявила войну.

II. ФРАНЦИСК II

Эта история была рассказана с французского угла; как же австрийцы смотрели на нее и чувствовали ее? Они слышали, как их эрцгерцогиня, чья красота приводила Эдмунда Берка в восторг от красноречия, была презираема парижанами как «Автришка», как толпа заточила ее в Тюильри, а затем Ассамблея низложила ее и посадила в тюрьму. Они слышали о сентябрьской резне и о том, как отрубленная голова принцессы де Ламбалль была выставлена на пике на глазах у королевы, которая ее любила. Они слышали, как она, беловолосая, едет в плену в тумбриле сквозь издевающуюся толпу на смерть под гильотиной. Больше ничего не требовалось, чтобы народ Австрии сплотился вокруг молодого императора, который должен был повести его на войну против французских убийц. Не имело значения, что он был среднего ума, неуклюжим, хотя и доброжелательным деспотом, выбирал некомпетентных генералов, проигрывал битву за битвой, сдавал часть за частью тело Австрии и оставлял свою столицу на милость и в пользование завоевателя. Эти поражения заставляли австрийцев любить Франциска еще больше; он казался им назначенным правителем по божественному праву, папскому посвящению и неоспоримой легитимности королевского происхождения; он защищал их, как мог, от варваров-убийц, а затем от корсиканского дьявола. Его отказ от всех либеральных мер, оставленных дядей и отцом, восстановление феодальных повинностей и корве, отказ от любого перехода от самодержавия к конституционному правлению — все это казалось забытым, когда после Аустерлица и Прессбурга он вернулся в свою столицу избитым и разоренным. Народ встретил его с дикой преданностью.2 Во всех многолюдных событиях следующих восьми лет они видели лишь триумф нечестивцев и скандальное унижение Богом данного правителя, который, как и полагается Богу, в свое время будет отомщен врагам Австрии и вернет себе принадлежащие ему по праву рождения владения и власть.

III. МЕТЕРНИК

Человек, который привел его к этому свершению, родился в Кобленце на Рейне 15 мая 1773 года и был окрещен Клеменсом Венцелем Лотаром фон Меттернихом. Он был старшим сыном принца Франца Георга Карла фон Меттерниха, представителя Австрии при дворах князей-архиепископов-выборщиков Трира, Майнца и Кельна. Первые два имени мальчик получил от первого из этих церковных правителей, и он никогда не забывал о своих религиозных связях и верности на протяжении всей своей вольтеровской юности и макиавеллистского служения. Ему также дали имя Лотар, чтобы напомнить Европе, что предок с таким именем правил Триром в семнадцатом веке. Иногда он добавлял «Виннебург-Бейльштайн», чтобы указать на владения, принадлежавшие семье на протяжении восьми веков, и семьдесят пять квадратных миль которых давали почву для благородного предлога von. Очевидно, он не был создан для того, чтобы любить или направлять революции.

Образование, соответствующее его статусу, он получил от наставника, который приобщил его к французскому Просвещению,3 а затем в Страсбургском университете. Когда это учебное заведение содрогнулось от падения Бастилии, Клеменса перевели в Майнцский университет, где он изучал право как науку о собственности и прецедентах. В 1794 году французы захватили Кобленц, ставший ульем жужжащих эмигрантов, и почти все поместья Меттернихов были «национализированы». Семья нашла убежище и комфорт в Вене. Высокий, атлетически сложенный, элегантный, Клеменс добился расположения Элеоноры фон Кауниц, богатой внучки государственного деятеля, который выдал Австрию Габсбургов за Францию Бурбонов. Почти унаследовав от своей невесты дипломатическое искусство нелицемерной любезности и умения с достоинством присваивать, он вскоре оказался пригоден к интригам и добыче.

В 1801 году, в возрасте двадцати восьми лет, он был назначен министром при саксонском дворе. Там он познакомился с Фридрихом фон Гентцем, который стал его наставником и рупором на следующие тридцать лет, вооружив его самыми убедительными аргументами в пользу status quo ante revolution. Верный нравам Древнего режима, он завел любовницу, Катарину Багратион, восемнадцатилетнюю дочь русского генерала, с которой мы еще встретимся. В 1802 году она родила Клеменсу дочь, которую жена признала своей.4 Впечатленная его успехами, Вена назначила его (1803) членом австрийского посольства в Берлине. За три года пребывания в Пруссии он познакомился с царем Александром I и завязал с ним дружбу, которая продолжалась до тех пор, пока они не свергли Наполеона. Однако это не входило в планы Бонапарта, когда после Аустерлица он попросил австрийское правительство прислать ему «каунита» в качестве посла во Францию. Граф Филипп фон Штадион, возглавлявший в то время министерство иностранных дел, прислал ему Меттерниха. Тридцатитрехлетний кауниц-юнкер прибыл в Париж 2 августа 1806 года.

Так началась девятилетняя битва умов между дипломатией и войной, в которой дипломат победил благодаря сотрудничеству с генералом. Чтобы отдохнуть от встреч с проницательными глазами Наполеона и найти его прославленную жену интеллектуально не стимулирующей и физически toujours la même, Меттерних развлекался с мадам Лор Жюно, женой тогдашнего губернатора Парижа. Но он не забывал, что от него ждали, что он будет прощупывать ум Наполеона, узнавать его цели и изучать все возможности направить их на пользу Австрии. Каждый из них восхищался другим. Наполеон, — писал Меттерних Гентцу в 1806 году, — «единственный человек в Европе, который желает и действует».5; и Наполеон нашел в Меттернихе интеллект, столь же проницательный, как и его собственный.6 Тем временем австриец многому научился, изучая Талейрана.

Около трех лет он провел в качестве посла в Париже. Он со скрытым удовлетворением наблюдал за тем, как Grande Armée попала в ловушку в Испании. Он пытался и не смог скрыть от Наполеона перевооружение Австрии для очередной попытки свергнуть его с престола. Он покинул Париж 25 мая 1809 года, присоединился к Франциску II на фронте, и стал свидетелем поражения австрийцев при Ваграме. Стадион, которому помешала его военная авантюра, отказался от руководства политикой. Франциск предложил этот пост Меттерниху, и 8 октября 1809 года Меттерних в возрасте тридцати шести лет начал свою тридцатидевятилетнюю карьеру в качестве министра императорского двора и иностранных дел.

В январе 1810 года генерал Жюно обнаружил в столе своей жены несколько любовных писем от Меттерниха. Он едва не задушил ее и поклялся, что вызовет на дуэль в Майнце самого назойливого министра. Наполеон положил конец этой перепалке, отправив генерала и его жену в Испанию. Эта история, очевидно, не повредила ни репутации Меттерниха, ни его браку, ни его положению в австрийском правительстве. Он участвовал в организации брака Наполеона с австрийской эрцгерцогиней Марией Луизой. Он был рад услышать, что это внезапное сближение между Францией и Австрией разозлило Россию. Он наблюдал, как растет напряжение между этими противоборствующими ядрами европейской силы. Он надеялся и планировал, что ослабление обеих империй позволит Австрии вернуть утраченные земли и то высокое место, которое она занимала в противоборстве держав.

IV. VIENNA

За стенами войны жил мирный и приветливый народ Вены — достаточно терпимая смесь немцев, венгров, чехов, словаков, хорватов, моравцев, французов, итальянцев, поляков и русских — 190 000 душ. Подавляющее большинство жителей были католиками и, когда могли, поклонялись святому покровителю города в церкви Святого Стефана. Улицы в основном были узкими, но встречались и просторные, хорошо вымощенные бульвары. Скопление величественных зданий сосредоточено в дворце Шёнбрунн, где размещались император, его семья и главные офисы правительства. По краю города протекал «голубой» Дунай, неся торговлю и развлечения в приятной путанице. Склонившийся к реке парк под названием Пратер (луг) давал возможность и стар и млад совершать прогулки в каретах и на свежем воздухе. А сразу за городскими воротами Винервальд, или Венский лес, приглашал на прогулку тех счастливчиков, которые любили деревья и свидания, запах листвы, песни и болтовню крылатых жителей.

В целом венцы были послушным и воспитанным народом, совсем не похожим на парижан, которые, с революцией или без нее, жили в возбуждении, возмущались браком, ненавидели своих дворян, подозревали своего короля и сомневались в Боге. Здесь тоже были дворяне, но они танцевали и музицировали в своих дворцах, уважали пешеходов, не предавались снобизму и галантно, но безрезультатно умирали перед деловитыми наполеоновскими воинами. Классовое сознание было наиболее острым в высшем среднем классе, который делал состояния, снабжая армию, или давая взаймы аристократам, обедневшим из-за феодализма, лишенного стимулов, или государству, постоянно ведущему и проигрывающему войны.

Начинал формироваться пролетариат. К 1810 году в Вене и ее окрестностях насчитывалось более сотни фабрик, на которых работало в общей сложности около 27 000 мужчин и женщин, почти все они получали зарплату, которой хватало на жизнь и размножение.7 Уже в 1811 году появились жалобы на то, что нефтеперерабатывающие и химические заводы загрязняют воздух.8 Развивалась торговля, чему способствовал выход к Адриатическому морю в Триесте и Дунай, который соединял сто городов, а также Будапешт и выходил к Черному морю. После 1806 года попытка Наполеона исключить британские товары с континента и французский контроль над Италией помешали австрийской торговле и промышленности, а сотни семей остались без работы и нищеты.

Финансами в основном управляли евреи, которые, будучи отстраненными от сельского хозяйства и большинства отраслей промышленности, стали экспертами в обращении с деньгами. Некоторые еврейские банкиры в Австрии соперничали с Эстерхази в великолепии своих заведений; некоторые стали заветными друзьями императоров; некоторых почитали как спасителей государства. Иосиф II облагодетельствовал некоторых еврейских банкиров в знак признательности за их патриотизм. Император особенно любил посещать дом финансиста Натана фон Арнштейна, где он мог обсуждать литературу и музыку с хорошенькой женой банкира. Это была разносторонняя и культурная Фанни Итциг, содержавшая один из самых любимых салонов в Вене.9

Правительство управлялось дворянством со средней компетентностью и незначительной честностью. Джереми Бентам в письме от 7 июля 1817 года оплакивал эту «полную моральную гниль австрийского государства» и отчаивался найти «благородного человека». Ни один простолюдин не мог подняться до командного поста в вооруженных силах или правительстве; следовательно, у солдат и бюрократов было мало стимулов идти на риск ради продвижения по службе. Ряды армии пополнялись беспечными добровольцами, или призывом по лотерее, или набором нищих, радикалов или преступников;10 Неудивительно, что австрийские армии периодически разбивались французскими легионами, в которых любой рядовой мог дослужиться до командира и даже стать членом наполеоновской герцогской свиты.

Социальный порядок поддерживался армией, полицией и религиозной верой. Габсбурги отвергли Реформацию, остались верны католической церкви и полагались на ее хорошо обученное духовенство, которое должно было укомплектовывать школы, цензурировать прессу и воспитывать каждого христианского ребенка в вероучении, освящавшем наследственную монархию как божественное право и утешавшем бедность и горе утешениями и обещаниями веры. Великие фанзы, такие как Штефанскирхе и Карлскирхе, предлагали торжественный ритуал с песнями, кадилом и коллективной молитвой, возвышенный мессами, которые охотно исполняли протестанты вроде Баха и скептики вроде Бетховена. Религиозные шествия периодически привносили на улицы драматизм, обновляя общественную память о мучениках и святых и отмечая милосердное заступничество венской королевы, Девы-Матери. Если не считать дисциплинарного страха перед адом и некоторых неприятных картин мучений святых, это была настолько утешительная религия, какую когда-либо предлагали человечеству.

Образование, начальное и среднее, было передано церкви. В Венском, Ингольштадтском и Инсбрукском университетах служили ученые иезуиты. Пресса строго контролировалась; всех вольтерьянцев останавливали на границах страны или у городских ворот. Вольнодумцы были редкостью. Некоторые масонские ложи пережили попытку Марии Терезии уничтожить их; но они ограничивались умеренным антиклерикализмом, который мог допустить даже добрый католик, и программой социальных реформ, которую мог одобрить император. Так, Моцарт, убежденный католик, стал масоном, а Иосиф II вступил в тайный орден, одобрил принципы реформ и принял некоторые из них в качестве законов. Более радикальное тайное общество, Иллюминаты, которое Адам Вейсхаупт, бывший иезуит, основал в Ингольштадте в 1776 году, выжило, но в сравнительном упадке. Леопольд II повторил запрет своей матери на все тайные общества.

Церковь прекрасно справилась с задачей воспитания в людях патриотизма, милосердия, социального порядка и сексуальной сдержанности. Мадам де Сталь сообщала в 1804 году: «Вы никогда не встречали нищего….. Благотворительные учреждения регулируются с большим порядком и либеральностью. Все носит отпечаток родительского, мудрого и религиозного правительства».11 Сексуальная мораль была довольно твердой среди простолюдинов и гораздо более распущенной в высших классах, где мужчины заводили любовниц, а жены — любовников. Бетховен, рассказывает Тайер, протестовал против «нередкой в Вене его времени практики жить с незамужней женщиной в качестве жены».12 Но единство семьи было обычным делом, и родительский авторитет сохранялся. Нравы были умиротворенными, и революционные настроения в них почти не приветствовались. Бетховен писал 2 августа 1794 года: «Я убежден, что пока у австрийца есть его темное пиво и сосиски, он не будет бунтовать».13