Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Наполеон нашел Пия достаточно разумным, чтобы договориться о конкордатах в Париже и Риме и благословить его принятие императорских полномочий. Но эти папские государства (хотя, как утверждалось, они не были переданы Церкви по предполагаемому «пожертвованию Константина»*) были переданы папе Стефану II в 754 году королем франков Пипином Коротким. Карл Великий в 774 году подтвердил это «пожертвование Пипина», но «вмешался в управление папскими государствами» и «считал себя главой христианства, к которому папа должен был прислушиваться даже в богословских вопросах».10 Наполеон развивал схожие идеи. Он хотел противопоставить блокаде Франции Англией континентальную блокаду против ввоза британских товаров, но папская курия, или административный суд пап, настаивала на том, чтобы порты папских государств были открыты для любой торговли. Более того, эти государства служили разделительным барьером между севером и югом Италии. Теперь стремление объединить Италию под своей властью стало главной страстью Наполеона; «это, — говорил он Жозефу, — главная и постоянная цель моей политики».11 В соответствии с этой политикой французские войска заняли Анкону (1797), стратегический порт на Адриатике, где проходила главная дорога между севером и югом Италии. Теперь, 13 ноября 1805 года, когда Наполеон готовился к сражению с Австрией и Россией, Пий VII, пораженный нехарактерной для него дерзостью своей курии, направил Наполеону поразительный вызов: «Мы обязаны потребовать от Вашего Величества эвакуации Анконы; и если мы получим отказ, мы не понимаем, как мы можем примирить его с сохранением дружеских отношений с министром Вашего Величества».12 Горячо возмущенный сроками этого ультиматума, который он получил в Вене накануне Аустерлица, Наполеон ответил Папе контрвызовом: «Ваше Святейшество — государь Рима, но я — его император».13 Заговорив как Карл Великий, он пошел вперед как Цезарь и разгромил австрийцев и русских под Аустерлицем.

Год спустя (12 ноября 1806 года), уничтожив прусскую армию под Йеной, Наполеон направил из Берлина Папе требование изгнать англичан из Рима, а папские государства присоединить к «Итальянской конфедерации», поскольку, по его словам, он не может допустить, чтобы «между его королевством Италия и его королевством Неаполь» существовали «порты и крепости, которые в случае войны могут быть заняты англичанами и поставить под угрозу безопасность его государств и его народов».14 Пию было дано время до февраля 1807 года, чтобы подчиниться; он отказался и позволил британскому министру остаться в Риме. После триумфального возвращения из Тильзита Наполеон снова потребовал выслать английских агентов из Рима; Пий снова отказался. 30 августа Наполеон пригрозил захватить Папские марши. Испугавшись, Пий согласился закрыть свои порты для англичан. Теперь Наполеон потребовал, чтобы папа объединился с ним против врагов Франции. Пий отказался. 10 января 1808 года Наполеон приказал генералу Миоллису (в то время возглавлявшему французскую дивизию во Флоренции) идти на Рим.

С этого дня события перешли в еще один исторический конфликт между Церковью и государством. 2 февраля Миоллис со своими войсками занял Чивитавеккью; на следующий день они вошли в Рим и окружили Квиринал — холм, на котором находились папский дворец и офисы курии. С этого времени по март 1814 года Пий VII находился в плену у Франции. 2 апреля 1808 года Наполеон приказал присоединить Папские области к Итальянскому королевству. Теперь между Неаполитанским королевством и Итальянским королевством — между Иосифом и Эженом — был открыт коридор.

Прошел год, в течение которого Наполеон был занят Испанией. 17 мая 1809 года из вновь завоеванной Вены Наполеон провозгласил поглощение папских государств Французской империей и конец временной власти пап. 10 июня папа римский отлучил Наполеона от церкви. 6 июля генерал Раде ввел часть французских войск в аудиенц-зал Папы и поставил его перед выбором: отречение от престола или изгнание. Пий взял только свой бревиарий и распятие и последовал за своими похитителями в ожидавшую его карету, которая повезла его вдоль итальянского побережья мимо Генуи в Савону. Там его держали в вежливом заточении, пока Наполеон — после публикации о предполагаемом заговоре с целью похищения понтифика в Англию — не перевел его в Фонтенбло (июнь 1812 года). 13 февраля 1813 года Пий подписал новое соглашение с Наполеоном; 24 марта он отозвал свою подпись. В своей дворцовой тюрьме он жил просто, вплоть до починки собственных рубашек.15 Он оставался там во время всех событий 1812 и 1813 годов, пока 21 января 1814 года Наполеон, которому самому грозило тюремное заключение, не приказал вернуть его в Савону. В апреле союзники, взяв Париж и Наполеона, отправили Папе известие о том, что он свободен. 24 мая Пий VII, измученный физическими и душевными страданиями, вновь вступил в Рим. Почти все население встретило его с пылом и восторгом; молодые римляне соревновались за привилегию сменить лошадей и дотащить его карету до Квиринала.16

За время своего недолгого управления Папскими государствами французские администраторы Наполеона, которым помогали местные либералы, преобразовали экономическую и политическую сцену с, возможно, болезненной энергией и скоростью. С феодализмом и инквизицией было покончено. Более пятисот религиозных домов были закрыты, что дало неуютную свободу 5852 монахам и монахиням. Коррумпированные чиновники были уволены, была введена государственная бухгалтерия. Дороги были отремонтированы и приведены в порядок; разбойничьи нападения были почти прекращены. Улицы были очищены и освещены; четверть Понтийских болот была осушена и возделана. Была провозглашена религиозная свобода; евреи свободно покинули свои гетто; процветали масонские ложи. Множились больницы, улучшались тюрьмы, строились и работали школы, был открыт новый университет в Перудже. Продолжались раскопки классических останков, и Канова возглавил музей, в котором хранились находки. Но налоги собирались с неслыханной настойчивостью, а мужчин призывали в национальную армию. Купцы жаловались на ограничения, наложенные на торговлю с Англией. Большинство населения не одобряло внезапную трансформацию традиционных институтов и скандальное отношение к Папе, которого начали любить даже атеисты. «Население с сожалением вспоминало мягкое и ленивое правление Папы».17

В целом, заключение Наполеоном Пия VII в тюрьму было удивительной ошибкой для столь проницательного правителя. Конкордаты и коронация принесли консулу и императору полезное примирение с католиками всей Европы и даже формальное признание его правления почти всеми королями Европы; но его дальнейшее обращение с папой оттолкнуло почти всех католиков и многих протестантов. Папство укрепилось благодаря попытке Наполеона сделать его своим политическим инструментом; французская католическая церковь, которая до его времени была «галликанской», то есть антипапской, теперь отдавала свое почтение и лояльность папству. Иезуиты, изгнанные политически запуганным Папой, были восстановлены во всем христианстве мягким, но решительным Пием VII в 1814 году. Временная власть папства была возобновлена в том же году, а его духовное могущество усилилось благодаря спокойному сопротивлению заключенного в тюрьму Папы. Сам Наполеон в период между отречениями от престола признал свое неверное отношение к Пию VII. «Я всегда считал Папу человеком с очень слабым характером… Я относился к нему сурово. Я был неправ. Я был слеп».18 С другой стороны, Пий никогда не недооценивал Наполеона, во многом восхищался им и проявил к нему определенную нежность, когда его бывший тюремщик стал в свою очередь узником. Когда мать Наполеона пожаловалась Папе, что англичане плохо обращаются с ее сыном на острове Святой Елены, Пий попросил кардинала Консальви заступиться за его павшего врага.19 Папа пережил императора на два года. Он умер в 1823 году, бормоча в бреду: «Савона, Фонтенбло».20

V. ПОЗАДИ СРАЖЕНИЙ

Битвы — это технический фейерверк исторической драмы; за ними стоят любовь и ненависть мужчин и женщин, тяжкий труд и азарт экономической жизни, поражения и триумфы науки, литературы и искусства, отчаянная тоска религиозной веры.

Возможно, итальянец и был торопливым любовником, но он ревностно следил за продолжением рода и так замусорил золотой полуостров своими подобиями, что одной из функций сражений стало уменьшение тянущейся толпы. Церковь поощряла бездетность больше, чем прелюбодеяние, ибо так она могла обезоружить несогласных размножением. Она улыбалась Эросу и не накладывала пуританского покрова на карнавальные экстазы. Девушки почти всегда были девственны, потому что замуж выходили рано, и добрачный контроль был строгим; но после замужества — поскольку это обычно был союз имущества — женщина могла взять себе кавалера или даже любовника и оставаться респектабельной; если же она заводила двух или трех любовников, ее считали «немного дикой». Это, однако, свидетельство Байрона,21 которому нравилось считать каждую женщину доступной. Возможно, он хотел сказать только о Венеции, где Венера казалась особенно уютной, но Стендаль в своем «Шартрезе де Парме» дал похожую картину Милана.

Несмотря на столь легкие нравы, жизнь миланцев в 1805 году показалась госпоже де Ремюзат скучной, она оплакивала «абсолютное отсутствие семейной жизни — мужья чуждаются своих жен, оставляя их на попечение кавалера-сервента»;22 А госпожа де Сталь, блиставшая в бисексуальных дискуссиях, была недовольна тем, что считала поверхностностью разговоров, в которых доминировали мужчины; «итальянцы, — думала она, — страдают от усталости думать».23 Итальянцы могли бы напомнить ей, что Церковь не одобряет внятного мышления; и подавляющее большинство из них соглашалось с Папой, что религия с устоявшимся вероучением и трансальпийскими доходами была благотворным институтом в Италии. Тем не менее, среди образованного меньшинства было много тихих свободных мыслей,24 и много политической ереси. Альфьери мог рапсодировать о Французской революции, пока она не конфисковала его имущество, а сотни итальянцев аплодировали при известии о падении Бастилии. В Италии существовали бисексуальные общества вежливого обучения, такие как Академия дельи Аркадия; а некогда знаменитое собрание ученых мужчин и женщин, Академия делла Круска, была воссоздана в 1812 году. В 1800 году женщина, Клотильда Тамброни, преподавала греческий язык в Болонском университете.

Там и в других итальянских университетах процветали наука и медицина. В 1791 году в Болонском университете Луиджи Гальвани (1737–98) показал, что если мышцу лапки лягушки соединить с куском железа, а ее нерв — с куском меди, то возникнет электрический ток, который заставит мышцу сокращаться. В 1795 году в университете Павии Алессандро Вольта (1745–1827) изобрел «вольтову сваю», или аккумуляторную батарею, которая настолько поразила Европу, что в 1801 году его вызвали в Париж для демонстрации в институте; а 7 ноября перед аудиторией, включавшей Наполеона, он прочитал доклад «О тождестве электрического флюида с гальваническим флюидом». В 1807 году Луиджи Роландо опубликовал свои эпохальные исследования по анатомии мозга. «Бездумная» Италия учинила в Европе революцию, более великую, чем французская.

Итальянский театр зачах, потому что итальянцы считали столь естественным превращать речь в песню, а драму — в оперу. Народ стекался на простые пьесы в стиле commedia dell' arte; более зрелые люди шли на такие драмы, как те, в которых Витторио Альфьери (1749–1803) провозглашал свою ненависть к тирании и стремление к освобождению Италии от иностранного владычества. Почти все его пьесы были написаны до Французской революции;25 Но его страстный трактат «Делла Тиранниде», написанный в 1777 году, опубликованный в Бадене в 1787 году и, наконец, в Италии в 1800 году, стал одним из классиков итальянской философии и прозы. Наконец, в «Мизогалло» (1799), ближе к концу своей беспокойной жизни, он обратился к итальянскому народу с призывом подняться, сбросить чужеземное правление и стать единой нацией. Здесь Рисорджименто Мадзини и Гарибальди обрело свой первый ясный голос.

Экстравертная пылкость, мелодичный язык и музыкальный склад итальянцев располагали к поэзии. В этот короткий век — даже если отбросить Альфьери в прошлое, а Леопарди в будущее — на Парнас взошла сотня поэтов. Самым счастливым из них был Винченцо Монти (1754–1828), у которого нашлось доброе слово для каждой многообещающей темы. В «Бассевиллиане» (1793) он защищал религию от французской революции и получил признание при папском дворе; в «Бардо делла Сельва Нера» (1806) он прославлял освобождение Италии Наполеоном и был назначен завоевателем профессором в университете Павии; после падения Наполеона он обнаруживал и провозглашал недостатки французов и достоинства австрийцев. Во всех этих скачках он продолжал восхвалять La bellezza dell' universo. Он превзошел эти полеты в своем переводе «Илиады» (1810); он не знал греческого языка, а просто стихосложил прозаическую версию, так что Фосколо назвал его gran traduttor dei traduttore d'Omero.

Уго Фосколо (1778–1827) был большим поэтом и более печальным человеком. Будучи поэтом, он был скорее чувственной страстью, чем упорядоченной мыслью; он потакал своим желаниям, переходил от одного романа к другому, от одной страны или Евангелия к другой, и заканчивал с тоской по старым мечтам. Но на всех этапах своего творчества он был терпеливым мастером, искал совершенную форму для своих стихов, даже если отбрасывал, как искусные украшения, не только рифму, но и ритм, и стремился к совершенству в языке-музыке, который был полностью его собственным.

Он родился между двух миров — на ионическом острове Занте между Грецией и Италией, от итальянского семени в греческой утробе. После пятнадцати лет жизни на Занте он переехал в Венецию, попробовал ее хрупкие красоты, влюбился в ее декадентское очарование и научился ненавидеть соседскую хватку Австрии. Он радовался, когда Наполеон, как поток, шел из Ниццы в Мантую; он приветствовал героя Арколе как освободителя Буонапарте; Но когда беспринципный спаситель сдал Венецию Австрии, он ополчился на него в романтическом романе «Последние письма Лакопо Ортиса» (1798) — последних письмах венецианского Вертера, который в письмах к другу рассказывает о двойной потере своей inamorata соперником, а любимой Венеции — тевтонским людоедом.

Когда австрийцы отправились отвоевывать север Италии, Фосколо вступил во французскую армию, храбро сражался под Болоньей, Флоренцией, Миланом и дослужился до капитана в войсках, которые Наполеон готовил к вторжению в Англию. Когда эта мечта угасла, Фосколо отказался от штыка в пользу пера, вернулся в Италию и опубликовал там свое лучшее произведение, «I sepolcri» (1807). В этих классически отполированных, романтически эмоциональных трехстах страницах он защищал надписи на могилах как вдохновляющую память о великих людях; он воздавал должное церкви Санта-Кроче во Флоренции за то, что она бережно хранит останки Макиавелли, Микеланджело и Галилея; Он спрашивает, как народ, породивший за многие века столько героев мысли и действия, столько шедевров философии, поэзии и искусства, может довольствоваться чужими мастерами; и возвеличивает наследие великих людей как их подлинное бессмертие, как душу и духовную жизнь нации и расы.

Когда в 1814–15 годах австрийцы вновь стали хозяевами Северной Италии, Фосколо отправился в Швейцарию, а затем в Англию. Он давал уроки и писал статьи и умер в большой бедности в 1827 году. В 1871 году его останки были привезены из Англии во Флоренцию и похоронены в Санта-Кроче, в Италии, наконец-то ставшей свободной.

«В Италии, — говорил Байрон (который, тем не менее, любил ее), — человек должен быть cicisbeo [служивым кавалером], или певцом в дуэтах, или знатоком опер, или никем».26 Итальянская опера, созданная, прежде всего, в Венеции и Неаполе, все еще доминировала на европейских сценах, после короткого вызова со стороны Глюка и Моцарта; вскоре (1815) увлекательные мелодии и бурные арии Россини захватили сцену даже в Вене. После парижской схватки с Глюком Пиччини вернулся в Неаполь и был посажен под домашний арест за симпатии к Французской революции; после завоевания Италии Наполеоном он был снова приглашен во Францию (1798), но умер там два года спустя. Паизиелло как композитор и дирижер блистал в Петербурге, в Вене, в Париже и в Неаполе при Фердинанде IV, затем при Иосифе, затем при Мюрате. Доменико Чимароза сменил Антонио Сальери на посту капельмейстера в Вене и поставил там самую знаменитую из своих опер, «Секущий брак» (1792). В 1793 году он был вызван Фердинандом в Неаполь в качестве капельмейстера; когда французы заняли Неаполь, он принял их с радостью; когда Фердинанд был восстановлен, он приговорил композитора к смерти, но его убедили заменить это ссылкой. Чимароза отправился в Петербург, но по дороге умер в Венеции (1801). Тем временем Муцио Клементи сочинял и исполнял фортепианную музыку в разных столицах и готовил некогда знаменитый Gradus ad Parnassum (1817) для обучения молодых пианистов повсюду.

Никколо Паганини (1782–1840) начал в Женеве в 1797 году свою долгую карьеру скрипача-концертмейстера. Любя свою скрипку более страстно и преданно, чем любую из многочисленных женщин, которые пульсировали под его музыку, он развил возможности инструмента до небывалых сложностей композиции и исполнения. Он сочинил двадцать четыре каприччи, которые поражают причудливостью развития. Элиза Бонапарт Баччоки назначила его музыкальным директором в Пьомбино (1805), но это не смогло надолго оторвать его от гастролей, где его концерты непременно приносили ему большую аудиторию и приятное богатство. В 1833 году он поселился в Париже. Он дал двадцать тысяч франков Берлиозу, который боролся с бедностью, и поощрял его сочинять «Гарольда» в Италии. Напряженная работа и игра Паганини довели его до изнеможения. Он решил уехать из столицы, где бушевали гении и бурлила революция. Он умер в Ницце в 1840 году, оставив после себя, помимо каприччи, восемь концертов и множество сонат, чтобы бросить вызов скрипичным виртуозам наступающего века. Скрипичное искусство только сейчас оправляется от его античных выходок.

VI. АНТОНИО КАНОВА: 1757–1822

Италия в эпоху Наполеона была слишком поглощена войной и политикой, слишком бедна общественным духом и частной филантропией, чтобы породить такое искусство, и особенно такую архитектуру, которая возвышала Италию, когда вся Европа посылала «пенсы Петра» римским папам, а Флоренция, Венеция и Милан, а также Рим и Неаполь были богаты и самоуправляемы. Были возведены выдающиеся сооружения: Арко делла Паче в Милане (1806–33) Луиджи Каньолы; Театр ла Фениче в Венеции Антонио Сельвы (1792); Палаццо Браски в Риме Козимо Морелли (1795) с величественной лестницей; внушительный фасад (1810–12) Театра Сан-Карло в Неаполе Антонио Никколини. Не было запоминающейся живописи, но итальянские скульпторы были вдохновлены раскопками в Геркулануме, чтобы отказаться от эксцентричности барокко и буйства рококо, и искать изящество, спокойствие и простые линии классической скульптуры. Один из этих скульпторов оставил нам работы, которые до сих пор останавливают взгляд, искушают прикосновение и живут в памяти.

Антонио Канова родился в Поссаньо, у подножия Венецианских Альп. И его отец, и его дед были скульпторами, специализируясь на алтарях и религиозных памятниках. После смерти отца (1760) дед взял Антонио в свой дом, а затем и в свою мастерскую. Желание мальчика работать и стремление учиться привлекли внимание Джованни Фальера, патриция из Арсоло. Фальер выделил средства на обучение Антонио в Венеции и был вознагражден первой заметной постановкой юноши — «Орфеем и Эвридикой».27 В 1779 году с одобрения Фальера он отправился в Рим. Там он изучал остатки античного искусства. Все больше и больше его покоряла интерпретация Винкельманом греческой скульптуры как направленной на отображение идеальной красоты через совершенные формы и линии. Он посвятил себя возрождению классического стиля.

Его друзья в Венеции убедили правительство присылать ему аннуитет в размере трехсот дукатов в течение следующих трех лет. Это не испортило его и не остановило. Он откровенно подражал классическим образцам, а иногда, казалось, и равнялся на них; так, его «Персей» и «Пугилист», выполненные в 1800 году, были единственными современными работами, которые сочли достойными стоять в Бельведере Ватикана рядом со всемирно известными произведениями классической древности.28 Его «Тесей, убивающий кентавра» (1805) — колоссальная мраморная группа, находящаяся сейчас в некогда императорских садах Вены, — легко могла бы быть принята за античный шедевр, если бы не преувеличение мускулов и ярости. Канова проявил себя с наилучшей стороны в более мягких настроениях, соответствующих его характеру, как, например, в «Гебе» из Национальной галереи в Берлине; здесь дочь Зевса и Геры — богиня юности, пойманная в подвижной грации раздачи вина богам.

В этом плодотворном 1805 году Канова начал работу над самой известной из своих статуй — Венерой Жертвенной из галереи Боргезе в Риме. Он уговорил Полину Боргезе, сестру Наполеона, позировать для этой чувственной фигуры. Ей было тогда двадцать пять лет, она была в самом совершенстве своих форм; но нам говорят, что29 что художник использовал в качестве модели только ее лицо; для драпировки и конечностей он опирался на свое воображение, свои мечты и воспоминания. Он закончил работу за два года, а затем выставил ее на суд публики и своих коллег. Они восхищались ее гордой красотой и прекрасной отделкой; перед ними была не просто имитация античного шедевра, а живая женщина своего времени, и, по мнению ее брата, самая прекрасная. Канова сделал ее подарком поколениям.

В 1802 году Наполеон попросил Канову приехать из Рима в Париж. Папа Пий VII, только что подписавший конкордат с консулом, посоветовал Канове ехать, хотя бы в качестве еще одного итальянского завоевателя Франции. Из нескольких портретных бюстов Наполеона, выполненных скульптором, самый приятный находится в скромном музее Наполеона на Кап д'Антиб; там молодой воин — настоящий Аристотель медитации. Неоправданно более известна статуя в полный рост, которую Канова сделал в гипсе, а затем вырезал в одном блоке из каррарского мрамора по возвращении в Рим. Она была отправлена в Париж в 1811 году и установлена в Лувре; но Наполеон возражал против нее, якобы потому, что маленькая крылатая Победа, помещенная в его правую руку, казалось, улетала от него. Фигурку убрали с глаз долой. В 1816 году британское правительство купило ее и подарило Веллингтону. Теперь она стоит на высоте одиннадцати футов у подножия лестницы в лондонском дворце Веллингтона, Эпсли-хаус. В 1810 году Канова снова приехал в Париж, чтобы сделать сидящую статую Марии Луизы. Результат оказался не слишком привлекательным, но Наполеон дал отъезжающему художнику средства на ремонт Флорентийского собора и на финансирование Академии Святого Луки (для художников) в Риме. После падения Наполеона Канова возглавил комиссию, назначенную Папой Римским для возвращения первоначальным владельцам произведений искусства, которые были отправлены в Париж французскими генералами.

Он стоял в первых рядах итальянских скульпторов своего времени, и в Европе его превзошел только ныне почтенный Гудон (1741–1828). Байрон, который больше чувствовал себя в Италии, чем во Франции, считал, что «у Европы — у всего мира — есть только один Канова».30 и «Как великий в прошлом, Канова — сегодня».31 Возможно, отчасти его признание было связано с неоклассической волной, которая привела его, как и Давида — обоим помог Наполеон, — к признанному лидерству в своем искусстве. Но Европа не могла долго довольствоваться подражанием или дублированием античного искусства; вскоре романтическое движение подчинило линию и форму цвету и чувству, и слава Кановы угасла.

Не лишним будет добавить, что Канова был хорошим человеком, известным своей скромностью, благочестием и милосердием, и умел ценить своих конкурентов. Он много работал и страдал от малярийного воздуха Рима, а также от резьбы массивных памятников. Летом 1821 года он покинул Рим и отправился на поиски чистого воздуха и более спокойной жизни в родной Поссаньо. Там, 13 октября 1822 года, он умер в возрасте шестидесяти четырех лет, оплакиваемый всей грамотной Италией.

VII. VALE ITERUM ITALIA

Какова алгебраическая сумма добра и зла, совершенных Францией в Италии в эту эпоху? Народу, одурманенному иностранным владычеством, она принесла возбуждающий крик и пример нации, восставшей в гневе и добившейся свободы своей собственной волей и делом. Она привнесла новый, вызывающий дух в отношения граждан и государства. Он принес суровый, но конструктивный и определенный Кодекс Наполеона, способствующий порядку, единству и юридическому равенству в народе, давно разделенном на классы и аллергию к закону. Наполеон и его трудолюбивые администраторы улучшили и очистили процессы управления, ускорили исполнение, умножили общественные работы, украсили города, открыли бульвары и парки, расчистили дороги, болота и каналы, создали школы, покончили с инквизицией, поощряли сельское хозяйство и промышленность, науку, литературу и искусство. Религия народа была защищена новым режимом, но лишилась права подавлять инакомыслие и была вынуждена участвовать в расходах государства. И наоборот, именно скептик Наполеон выделил средства на достройку Миланского собора. Вся процедура судопроизводства была ускорена и реформирована; пытки были объявлены вне закона, латынь больше не требовалась в судах. В этот период (1789–1813) Жозеф и Мюрат в Неаполе, Эжен в Милане были благословением для своих королевств и были бы любимы, будь они итальянцами.

Другая сторона картины — воинская повинность, налогообложение и искусное воровство. Наполеон положил конец разбойничьим нападениям, но он присваивал произведения искусства с такой благодарностью, какую, возможно, перестали получать в насыщенной шедеврами Италии. По мнению Наполеона, воинская повинность была наиболее рациональным и справедливым методом защиты новых наций от внутренних беспорядков и иностранного владычества. «Итальянцы, — говорил он, — должны помнить, что оружие — главная опора государства. Настало время, чтобы молодежь, живущая в праздности в больших городах, перестала бояться усталости и опасностей войны». Возможно, призыв в армию был бы воспринят как необходимое зло, если бы итальянские призывники не обнаружили, что от них ждут, что они пойдут куда угодно, чтобы защитить интересы Наполеона или Франции; так, шесть тысяч из них были переброшены к Ла-Маншу в 1803 году, чтобы присоединиться к проблематичному вторжению в Англию; восемьдесят тысяч из них32 были вырваны из родного солнечного света, чтобы попробовать равнины, снега и казаков России.