Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Образование было почти уделом буржуазии и дворянства; грамотность была отличительной чертой; даже идальго редко читали книги. Правящий класс с недоверием относился к печати;7 и в любом случае широкая грамотность не была нужна в существующей экономике Испании. Некоторые торговые города, такие как Кадис и Севилья, были довольно процветающими, а Байрон в 1809 году считал Кадис «самым красивым городом в Европе».8 Процветали некоторые промышленные центры; Толедо по-прежнему славился своими мечами.9 Но страна была настолько гористой, что только треть почвы можно было обрабатывать с выгодой; а дорог и каналов было так мало, они были такими сложными и нечищеными, так загромождены провинциальными или феодальными пошлинами, что кукурузу можно было дешевле импортировать, чем производить внутри страны.10 Крестьяне, удрученные тяжелой почвой, предпочитали гордый досуг ненадежным плодам обработки земли, а горожане находили больше удовольствия в контрабанде, чем в плохо оплачиваемом труде. Над всей экономической картиной возвышалось бремя налогов, растущих быстрее, чем доходы, и требуемых растущим чиновничеством, всепроникающей полицией и деградирующим правительством.

Несмотря на эти трудности, высокий дух нации сохранился, поддерживаемый традициями Фердинанда и Изабеллы и Филиппа II, Веласкеса и Мурильо, распространением и потенциальным богатством испанской империи в Северной и Южной Америке и на Дальнем Востоке. Испанское искусство пользовалось репутацией, соперничающей с итальянским и голландским. Теперь нация собрала свои сокровища живописи и скульптуры в Музее Прадо, построенном в Мадриде (1785–1819) Хуаном де Вильянуэвой и его преемниками и помощниками. Среди его величайшей славы — пугающие шедевры величайшего художника той эпохи Франсиско Хосе де Гойя-и-Лусьентеса (1746–1828).*Висенте Лопес-и-Портанья передал нам его в бескомпромиссном портрете, полностью соответствующем мощному и мрачному духу, который показывал войну во всей ее кровавой дикости, любил свою страну и презирал ее короля.

Испанская литература — пока гражданская и внешняя война не поглотила нацию — процветала под двойным импульсом католической учености и французского Просвещения. Священник-иезуит Хуан Франсиско де Масдеу издал частями с 1783 по 1805 год «Критическую историю Испании и испанской культуры», которая достигла целостной истории, вплетя историю культуры в общую летопись цивилизации.11 Хуан Антонио Льоренте, который был генеральным секретарем испанской инквизиции с 1789 по 1801 год, получил от Жозефа Бонапарта (1809) поручение написать историю этого института; он счел более безопасным сделать это в Париже, причем на французском языке (1817–18). Расцвет прозы и поэзии, украсивший век Карла III, еще не совсем угас после его смерти: Гаспар Мельчор де Ховельянос (1744–1811) продолжал быть выразителем либерализма в образовании и правительстве; Леандро Фернандес де Моратин (1760–1828) по-прежнему доминировал на сцене с комедиями, которые принесли ему титул испанского Мольера. Во время Освободительной войны (1808–14) Мануэль Хосе Кинтана и священник Хуан Никасио Гальего изливали страстные стихи, чтобы стимулировать восстание против французов.

Пока эта борьба не разорвала их на части, большинство ведущих писателей были убеждены во французских идеях интеллектуальной и политической свободы; они и масоны были афранчесадос — французами; они сожалели о монархическом выхолащивании провинциальных кортесов, которые когда-то поддерживали жизнь Испании во всех ее частях; они приветствовали Французскую революцию и приветствовали Наполеона как вызов Испании освободиться от феодальной аристократии, средневековой церкви и некомпетентного правительства. Пусть искусный испанский историк пропоет мощный дирдж умирающей династии:

В 1808 году, когда монархия Бурбонов шла к своей гибели, политическое и социальное положение Испании можно было охарактеризовать следующим образом: Аристократия, особенно придворная, потерявшая уважение к королям; гнилая политика, управляемая личной враждой и взаимными страхами; абсолютное отсутствие патриотизма среди высших классов, подчинивших все остальное страстям и жадности; бредовые надежды масс, сосредоточенные на принце-Фердинанде, который уже показал себя лживым и мстительным; и, наконец, глубокое влияние в интеллектуальных кругах идей энциклопедистов и Французской революции.12

В одной из предыдущих глав было описано крушение испанской монархии с точки зрения Наполеона: Карл IV (1788–1808 гг.) позволил своей жене Марии Луизе и ее любовнику Годою вывести правительство из-под его контроля; принц Фердинанд, законный наследник, вынудил отца отречься от престола; Годоисты боролись с Фернандистами; в Мадриде и его окрестностях царил хаос. Наполеон увидел в этой неразберихе возможность подчинить весь полуостров французскому правлению и обеспечить безопасность в рамках континентальной блокады. Он отправил Мюрата и вторую французскую армию в Испанию с инструкциями по поддержанию порядка. Мюрат вошел в Мадрид (23 марта 1808 года) и подавил народное восстание в исторический день Дос де Майо — Второго мая. Тем временем Наполеон пригласил Карла IV и Фердинанда встретиться с ним в Байонне, во Франции, недалеко от испанской границы. Он запугал принца, чтобы тот вернул трон своему отцу, а затем убедил отца отречься от престола в пользу наполеоновского ставленника при условии, что католицизм будет признан и защищен как национальная религия. Наполеон велел своему брату Жозефу приехать и стать королем Испании. Жозеф, не желая того, приехал и получил от Наполеона новую конституцию для Испании, которая давала многое из того, на что надеялись испанские либералы, но требовала от них заключить мир с наказанной церковью. Жозеф с грустью отправился выполнять свои новые обязанности, а Наполеон вернулся в Париж, довольный тем, что поглотил Испанию. Он рассчитывал на то, что испанские массы и Веллингтон обойдутся без него.

III. АРТУР УЭЛЛСЛИ: 1769–1807 ГГ

До 1809 года он не был Веллингтоном; до 1798 года он был Уэсли, хотя и был далек от методизма. Он родился в Дублине 1 мая 1769 года (за 105 дней до Наполеона), будучи пятым сыном Гаррета Уэсли, первого графа Морнингтона, английского владельца поместья к северу от ирландской столицы. В возрасте двенадцати лет он был отправлен в Итон, но после «трех бесславных лет» был отозван домой.13 Нет никаких указаний на то, что в спорте он преуспел больше, чем в учебе, и впоследствии он отказался от авторства ставшего анонимным замечания о том, что «битва при Ватерлоо была выиграна на игровых полях Итона».14 С репетиторами он занимался лучше, но все равно его мать скорбела: «Клянусь Богом, я не знаю, что мне делать с моим неуклюжим сыном Артуром».15 Поэтому его отдали в армию и в возрасте семнадцати лет отправили в Королевскую академию эквитации в Анже, где благородные сыновья обучались математике, гуманитарным наукам и многим полезным для офицеров приемам верховой езды и фехтования.

Когда он получил свои шпоры, то благодаря семейному влиянию или простой покупке был назначен адъютантом лорда-лейтенанта Ирландии и получил место в ирландской Палате общин как представитель округа Трим. В 1799 году он получил звание подполковника и во главе трех полков участвовал во вторжении герцога Йоркского во Фландрию. Он вернулся из этой неудачной авантюры с таким отвращением к войне, грязи и некомпетентности титула, что подумывал оставить армию ради гражданской жизни. Он предпочел скрипку казарме, страдал от череды болезней и произвел впечатление на своего брата Морнингтона как человек с настолько низкими способностями, что от него мало что можно было ожидать.16 На портрете Джона Хоппнера, написанном в возрасте двадцати шести лет, он выглядит поэтом, таким же красивым, как Байрон. Как и Байрон, он сделал предложение знатной даме, получил отказ и стал невоздержанно пробовать поверхности. В 1796 году он отправился в Индию в чине полковника под началом своего брата Ричарда, который, теперь уже маркиз Уэлсли, стал губернатором Мадраса, затем Бенгалии и присоединил к Британской империи несколько индийских княжеств. Артур Уэлсли (так теперь называл себя будущий герцог) одержал несколько выгодных побед в этих кампаниях и был посвящен в рыцари в 1804 году. Вернувшись в Англию, он получил место в британском парламенте, снова сделал предложение Кэти Пакенхем, был принят (1806) и жил с ней несчастливо, пока они не научились жить в основном раздельно. Она подарила ему двух сыновей.

Он продолжал подниматься с должности на должность, теперь уже не столько путем покупки, сколько зарабатывая репутацию тщательного анализа и компетентного исполнения. Уильям Питт, уже находясь при смерти, отметил его как человека, который «определяет все трудности до того, как берется за какую-либо службу, но ни одной — после того, как берется за нее».17 В 1807 году он стал главным секретарем по делам Ирландии в министерстве герцога Портленда; в 1808 году он был произведен в генерал-лейтенанты; в июле ему было поручено возглавить 13 500 солдат и изгнать Жюно и французов из Португалии.

1 августа он высадил своих людей в бухте Мондего, в ста милях к северу от Лиссабона. Там он получил около 5000 португальских союзников и письмо из военного министерства, в котором ему обещали в ближайшее время прислать еще 15 000 человек, но добавляли, что сэр Хью Далримпл, пятидесяти восьми лет, будет сопровождать эти подкрепления и примет на себя верховное командование всей экспедицией. Уэлсли уже разработал план своей кампании, и ему не нравилось подчинение. Он решил не дожидаться этих 15 000 человек, а отправиться на север со своими 18 500 и вступить в битву, которая решила бы судьбу Жюно и его самого. Жюно, который позволил своей армии деградировать, наслаждаясь всеми удовольствиями столицы, повел свои 13 000 человек навстречу вызову и потерпел дорогостоящее поражение при Вимейро, недалеко от Лиссабона (21 августа 1808 года). Далримпл прибыл после сражения, принял командование, остановил преследование и договорился с Жюно о Конвенции Цинтры (3 сентября), по которой Жюно сдал все города и крепости, занятые французами в Португалии, но получил согласие на беспрепятственный выход своих уцелевших сил; британцы согласились предоставить транспорт для тех, кто пожелает вернуться во Францию. Уэлсли подписал документ, считая, что освобождение Португалии в результате одного сражения оправдывает некоторые проявления британской вежливости.

Это была конвенция, которую Вордсворт и Байрон, соглашаясь сейчас и редко впоследствии, осуждали как невероятную глупость; освобожденные французы, если они смогут ходить, вскоре будут призваны снова воевать с Британией или ее союзниками. Уэлсли был вызван в Лондон, чтобы предстать перед следственным судом. Он не очень-то жалел, что поехал; ему не нравилась перспектива служить под началом Далримпла; и, как это ни покажется невероятным, он ненавидел войну. «Поверьте мне на слово, — говорил он после многих побед, — если бы вы видели хотя бы один день войны, вы бы молили Всемогущего Бога, чтобы никогда больше не видеть ни одного ее часа».18 Похоже, он убедил следственный суд в том, что Конвенция Цинтры, отказавшись от дальнейшего сопротивления, спасла тысячи жизней британцев и союзников. Затем он удалился в Ирландию и стал ждать лучшей возможности послужить своей стране и своему доброму имени.

IV. ПЕНИНСУЛЬСКАЯ ВОЙНА: III (1808-I2)

У Жозефа Бонапарта, короля Испании, было множество проблем. Он старался завоевать более широкое признание, чем то, которое ему оказывали либералы. Они выступали за конфискационные меры против богатой церкви, но Жозеф, которому уже мешала его репутация агностика, знал, что каждый шаг против духовенства еще больше подогреет сопротивление его чужеземному правлению. Разбитые Наполеоном испанские армии вновь сформировались в разрозненные дивизии, недисциплинированные, но полные энтузиазма; партизанская война крестьянства против узурпаторов продолжалась между посевной и жатвой ежегодно; французская армия в Испании была вынуждена разделиться на отдельные силы под командованием ревнивых генералов в хаосе кампаний, которые не поддавались усилиям Наполеона координировать их из Парижа. Наполеон узнал, сказал Карл Маркс, что «если испанское государство было мертво, то испанское общество было полно жизни, и каждая его часть была переполнена силой сопротивления….. Центр испанского сопротивления был нигде и везде».19 После разгрома крупной французской армии под Байленом большая часть испанской аристократии присоединилась к революции, переключив народную враждебность с себя на захватчиков. Активная поддержка восстания духовенством помогла отвратить движение от либеральных идей; напротив, успех Освободительной войны укрепил церковь и инквизицию.20 Некоторые либеральные элементы сохранились в провинциальных хунтах; они посылали делегатов на национальный кортес в Кадисе, где была написана новая конституция. Пиренейский полуостров был оживлен восстаниями, надеждами и благочестием, в то время как Жозеф стремился в Неаполь, Наполеон сражался с Австрией, а Уэлсли-Уэллингтон — человек вполне современный — готовился вновь прибыть из Англии и помочь в восстановлении средневековой Испании.

Сэр Джон Мур перед своей смертью в Корунне (16 января 1809 года) советовал британскому правительству не предпринимать дальнейших попыток контролировать Португалию. Французы, считал он, рано или поздно выполнят приказ Наполеона сделать Португалию вассалом Франции; и как Англия сможет найти транспорт и достаточное количество солдат, чтобы противостоять 100 000 французских войск, находившихся в то время в Испании? Но сэр Артур Уэлсли, неугомонный в Ирландии, заявил военному министерству, что если оно предоставит ему безраздельное командование двадцатью-тридцатью тысячами британских войск и туземные подкрепления, то он возьмет на себя обязательство удержать Португалию против любой французской армии численностью не более 100 000 человек.21 Правительство поверило ему на слово, и 22 апреля 1809 года он достиг Лиссабона с 25 000 британцев, которых позже назвал «отбросами земли…. стаей негодяев…. толпой, которая вербуется только для того, чтобы пить, и которой можно управлять только с помощью кнута»;22 Но они могли с жадностью сражаться, когда перед ними вставал выбор: убить или быть убитым.

Предвидя их прибытие, маршал Сульт направил 23 000 французов — несомненно, самих бедных дьяволов, более знакомых с тавернами, чем с салонами, — вниз по побережью к Опорто; в то время как с запада другая французская армия под командованием маршала Клода Виктора продвигалась вдоль Тежу. Уэлсли, тщательно изучивший наполеоновские кампании, решил атаковать Сульта до того, как оба маршала смогут объединить свои силы для нападения на удерживаемый британцами Лиссабон. Добавив к своим 25 000 человек около 15 000 португальцев под командованием Уильяма Карра Бересфорда (в будущем виконта Бересфорда), он привел их к точке на реке Дору напротив Опорто. 12 мая 1809 года он переправился через реку и атаковал ничего не подозревающую армию Сульта в тылу в сражении, которое заставило французов беспорядочно отступить, потеряв 6000 человек и всю артиллерию. Уэлсли не стал их преследовать, так как должен был спешить на юг, чтобы остановить Виктора; но Виктор, узнав о катастрофе Сульта, повернул назад к Талавере, где получил от Жозефа подкрепление, увеличившее его армию до 46 000 человек. Против них Уэлсли имел 23 000 англичан и 36 000 испанцев. Враждебные массы встретились при Талавере 28 июля 1809 года; испанские войска вскоре наелись и бежали с поля боя; тем не менее Уэлсли отбивал повторные атаки французов, пока Виктор не отступил с потерями в 7000 человек и семнадцатью орудиями. Британцы понесли 5000 потерь, но удержали поле боя. Британское правительство высоко оценило мужественное руководство Уэлсли и сделало его виконтом Веллингтоном.

Тем не менее его поддержка в военном министерстве слабела. Победа Наполеона при Ваграме (1809) и его брак с дочерью австрийского императора (март 1810) положили конец австрийской верности Англии; Россия все еще оставалась союзницей Франции; и еще 138 000 французских солдат теперь были готовы к службе в Испании. Маршал Андре Массена с 65 000 человек планировал вывести их из Испании для окончательного завоевания Португалии. Британское правительство сообщило Веллингтону, что если французы снова вторгнутся в Испанию, он будет оправдан, если выведет свою армию в Англию.23

Это был решающий момент в карьере Веллингтона. Отступление, каким бы оно ни было, запятнало бы его репутацию, если только какая-нибудь крупная будущая победа, на которую не стоит рассчитывать, не придаст блеска даже его поражениям. Он решил рискнуть своими людьми, своей карьерой и жизнью, чтобы еще раз бросить кости. Тем временем он приказал своим людям построить линию укреплений в двадцати пяти милях к северу от базы в Лиссабоне, от реки Тежу через Торрес-Ведрас до моря.

Массена начал свою кампанию с захвата испанского опорного пункта Сьюдад-Родриго, а затем с 60 000 человек переправился в Португалию. Веллингтон, командуя 52 000 союзников (британцев, испанцев и португальцев), встретил его при Буссако (к северу от Коимбры) 27 сентября 1810 года. В этом сражении он потерял 1250 человек убитыми и ранеными, а Массена — 4600. Тем не менее Веллингтон, чувствуя, что не может рассчитывать, как Массена, на подкрепление, отступил к укреплениям Торрес-Ведрас, приказал проводить политику «выжженной земли» при отступлении своей армии и ждал, пока армия Массены проголодается и исчезнет. Так и произошло. 5 марта 1811 года Массена повел своих голодающих людей обратно в Испанию и передал командование Огюсту Мармону.

После зимы, проведенной в отдыхе и обучении своих людей, Веллингтон взял инициативу в свои руки, совершил марш в Испанию и с 50 000 солдат атаковал 48 000 солдат Мармона под Саламанкой 22 июля 1812 года. Здесь оптовая казнь стоила французам 14 000 жертв, союзникам — 4700; Мармон сдался. 21 июля король Жозеф с 15 000 солдат выехал из Мадрида на помощь Мармону; по дороге он узнал о поражении Мармона. Не решаясь вернуться в столицу, он повел свою армию в Валенсию, чтобы присоединиться к более крупным французским войскам под командованием маршала Суше. За ним в хаотичной спешке последовали его двор и чиновники, а также около 10 000 афранчесадо. 12 августа Веллингтон вошел в Мадрид и был восторженно встречен населением, которое оставалось невосприимчивым к французскому обаянию и наполеоновской конституции. «Я нахожусь среди людей, обезумевших от радости», — писал Веллингтон своему другу. «Дай Бог, чтобы моя удача продолжалась, и чтобы я стал орудием обеспечения их независимости».24

Бог колебался. Мармон реорганизовал свою армию за укреплениями Бургоса; Веллингтон осадил его там; Жозеф выступил из Валенсии с 90 000 человек навстречу союзникам; Веллингтон отступил (18 октября 1812 года) через Саламанку в Сьюдад-Родриго, потеряв по дороге 6000 человек. Жозеф вновь вступил в Мадрид, к вящему неудовольствию населения и восторгу среднего класса. Тем временем Наполеон дрожал в Москве, а Испания, как и вся Европа, ждала результатов его авантюры за континент.

V. РЕЗУЛЬТАТЫ

Даже в этой точке покоя Пенинсульской войны были достигнуты определенные результаты. В географическом плане главным результатом стало то, что южноамериканские колонии Испании и Португалии освободились от ослабевшей родины и начали свою собственную пышную и уникальную карьеру. Вся Испания к югу от Тежу была очищена от французских войск. В военном отношении Веллингтон доказал, что Франция не сможет захватить Португалию и, вероятно, не сможет удержать Испанию, не рискуя потерять все свои завоевания к востоку от Рейна. В социальном плане народное сопротивление, пусть и хаотичное, принесло победу крестьянству и церкви. В политическом плане провинциальные хунты вернули себе часть былой власти на местах; каждая из них создала собственную армию, чеканила монету, проводила собственную политику — в некоторых случаях даже подписала сепаратный мир с Британией. И что особенно важно, хунты направили делегатов в национальный Кортес с поручением разработать новую конституцию для новой Испании.

Этот верховный кортес, спасаясь от французских войск, собрался сначала на острове Леон в 1810 году; когда французы отступили, он переехал в Кадис; и там 19 марта 1812 года он провозгласил горделиво-либеральную конституцию. Поскольку большинство делегатов были добрыми католиками, статья XII провозглашала, что «религией испанской нации является и будет вечно оставаться католическая, апостольская и римская, единственная истинная религия. Нация защищает ее мудрыми и справедливыми законами и запрещает исповедовать любую другую [религию]»; однако конституция упраздняла Трибунал инквизиции, и ограничивала число религиозных общин. Почти во всех остальных вопросах кортесы признали лидерство 184 делегатов от среднего класса. Большинство из них называли себя «либералами» — первое известное использование этого термина в качестве политического обозначения. Под их руководством Конституция 1812 года сравнялась с Конституцией 1791 года в революционной Франции.

Она принимала испанскую монархию и признавала отсутствующего Фердинанда VII законным королем; однако суверенитет возлагался не на короля, а на нацию, действующую через избранных ею делегатов. Король должен был быть конституционным правителем, подчиняться законам, вносить в них дополнения и заключать договоры только совместно с национальным кортесом, который должен был быть единой палатой. Новые кортесы должны были избираться каждые два года взрослыми мужчинами нации в три этапа: приходской, окружной и провинциальный. Законы должны были быть едиными на всей территории Испании; все граждане должны были быть равны перед законом; судебная власть должна была быть независимой как от кортесов, так и от короля. Конституция требовала отмены пыток, рабства, феодальных судов и сеньориальных прав. Пресса должна была быть свободной, за исключением вопросов религии. Необработанные общинные земли должны были быть розданы бедным.

В сложившихся обстоятельствах — с учетом религиозных традиций Испании — это была смелая и прогрессивная конституция. Теперь, казалось, Испания вступит в девятнадцатый век.

ГЛАВА XXVI. Италия и ее завоеватели 1789–1813

I. КАРТА 1789 ГОДА

В этот период Италия была не нацией, а полем битвы. Разделенная на ревниво обособленные регионы и диалекты, страна была слишком раздроблена, чтобы сплотиться против иностранного нападения, и (к северу от Неаполя) слишком благословенна солнцем и плодородной, хорошо поливаемой почвой — благодатными ручьями, стекающими с Альп или Апеннин, — чтобы неоднократно бить в плечо за разницу между местными и иностранными сборщиками налогов.

Большая часть Италии перешла под власть или влияние австрийской династии Габсбургов в результате Утрехтского договора (1713), по которому Милан, Мантуя, Неаполь, Сардиния и зависимые от них территории были переданы императору Карлу VI. В северо-западном углу полуострова Савойя и Пьемонт находились под властью сардинских королей. В 1734 году «Королевство двух Сицилий» с центрами в Неаполе и Палермо перешло от Габсбургов к Бурбонам благодаря умелому воину и правителю, ставшему Карлом III Испанским. Перед отъездом в Испанию он завещал неаполитанское королевство своему сыну Фердинанду IV, который женился на эрцгерцогине Марии Каролине, и ее господство над мужем привело к тому, что все Неаполитанское королевство оказалось под австрийским влиянием. После смерти императрицы Марии Терезии (1780) ее сыновья управляли Ломбардией, Тосканой и Моденой, ее дочери были замужем за правителями Неаполя и Пармы, а Савойя, Пьемонт и Сардиния оказались под австрийским протекторатом. Единственными независимыми областями Италии оставались Венеция, Лукка, Сан-Марино и Генуя. В этом разделе Италии между австрийскими Габсбургами на севере и испанскими Бурбонами на юге папские государства оставались папскими только потому, что соперничающие династии, охваченные собственническим пылом, сдерживались взаимной ревностью и тем католическим благочестием, которое только и делало Италию единой.