Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Наполеон снова изменил свои инструкции: Вильнев должен был покинуть Кадис, попытаться ускользнуть от британского флота и отправиться сотрудничать с Жозефом Бонапартом в деле установления французского контроля над Неаполем. 19 и 20 октября неохотно согласившийся адмирал вывел свои тридцать три корабля из Кадиса и направился к Гибралтару. 20-го числа Нельсон увидел их и сразу же приказал своим двадцати семи кораблям подготовить палубы к бою. Этой ночью он начал, а на следующее утро закончил письмо леди Гамильтон:

Моя дорогая, любимая Эмма, дорогой друг моей груди, поступил сигнал, что объединенный флот противника выходит из порта. У нас очень слабый ветер, так что у меня нет надежды увидеть их раньше завтрашнего дня. Пусть Бог битв увенчает мои старания успехом, во всяком случае, я позабочусь о том, чтобы мое имя всегда было самым дорогим для вас и Горации, которых я люблю так же сильно, как свою собственную жизнь….. Пусть Бог Всемогущий даст нам успех над этими людьми и позволит нам обрести мир.17

А в своем дневнике в день битвы он написал:

…Пусть Великий Бог… дарует моей стране и Европе в целом великую и славную Победу, и пусть ни один проступок не омрачит ее; и пусть гуманность после победы будет преобладающей чертой британского флота. Что касается меня самого…. я посвящаю свою жизнь Тому, Кто меня создал; и пусть Его благословение озарит мои усилия по верному служению моей стране. Ему я поручаю себя и справедливое дело, которое мне доверено защищать. Аминь. Аминь. Аминь.18

Соперничающие армады встретились 21 октября 1805 года у мыса Трафальгар, на побережье Испании, недалеко от Кадиса. Вильнев со своего флагманского корабля Bucentaure подал сигнал своим кораблям выстроиться в одну линию с севера на юг, левыми бортами к наступающему противнику; корабли, плохо управляемые, едва успели завершить этот маневр, как оказались мишенью для британских сил, наступающих на северо-восток в двойной линии. В 11:35 Нельсон со своего флагманского корабля Victory передал по всему флоту знаменитый сигнал «Англия ожидает, что каждый человек выполнит свой долг». В 11:50 адмирал Коллингвуд, командовавший пятнадцатью кораблями, возглавил атаку, приказав своему флагманскому кораблю Royal Sovereign проплыть прямо через промежуток между первым и вторым военными кораблями адмирала Гравины, Santa Ana и Fougueux. Благодаря этому его люди получили возможность обстреливать оба испанских корабля с широких сторон, которые не могли вести ответный огонь — линкоры в то время проектировались с небольшим количеством или полным отсутствием орудий на носу и корме. У британских артиллеристов было дополнительное преимущество: они могли зажигать пушки с помощью флинтлоков (пистолетных замков с кремнем в затворе для высекания искры); этот способ был вдвое быстрее, чем французский способ зажигания пушек с помощью медленно действующих спичек, и стрельба могла быть лучше синхронизирована с креном корабля.19 Остальная часть эскадры Коллингвуда последовала его примеру, пробив линию противника, затем отклонилась и сосредоточила свою атаку на кораблях Гравины, где боевой дух был низким. На северном конце боевой линии французы храбро встретили ярость атаки Нельсона; некоторые из них, умирая, кричали «Vive l'Empereur!»; тем не менее, как и при Абукире, превосходство в подготовке и мастерстве британских экипажей, в мореходстве и артиллерии, принесло победу.

Но вопрос был решен, когда снайпер на топмачте «Редутабля» произвел смертельный выстрел в Нельсона. Адмирал не только, как обычно, выставил себя напоказ, но и удвоил свою опасность, отказавшись снять с груди почетные знаки, пожалованные ему Англией. Шар пробил ему грудь и раздробил позвоночник. Его верный помощник, капитан Томас Мастерман Харди, снес его в трюм, где доктор Битти подтвердил убеждение Нельсона, что ему осталось жить всего несколько часов. Он оставался в сознании еще четыре часа, достаточно долго, чтобы узнать, что его флот одержал полную победу, что девятнадцать кораблей противника сдались, и ни одного британского. Почти последними его словами были: «Позаботься о моей дорогой леди Гамильтон, Харди; позаботься о бедной леди Гамильтон». Затем: «Поцелуй меня, Харди. Теперь я удовлетворен. Слава Богу, я выполнил свой долг».20

Все корабли Нельсона, стоявшие на якоре по его предсмертному приказу, выдержали шторм, который он предвидел, и вовремя добрались до Англии, чтобы их экипажи смогли принять участие в национальном праздновании победы. Труп героя, погруженный в бренди, чтобы задержать разложение, был доставлен в бочке в Англию, где ему были устроены самые пышные похороны на памяти живых. Капитан Харди доставил леди Гамильтон прощальное письмо ее погибшего любовника. Она бережно хранила его как единственное утешение. В конце письма она написала:

По завещанию все его имущество и государственные награды отходили жене, за исключением дома в Мертоне, который остался за Эммой Гамильтон. Беспокоясь о том, чтобы это — и аннуитет от мужа — не обеспечило ей комфорт, он написал кодицил к своему завещанию в день битвы: «Я оставляю Эмму леди Гамильтон в наследство моему королю и стране, чтобы они предоставили ей достаточное обеспечение для поддержания ее положения в жизни»; а в предсмертные часы, как сообщает доктор Скотт, он просил, чтобы его страна позаботилась также о «моей дочери Горации».21 Король и страна проигнорировали эти просьбы. Эмма была арестована за долги в 1813 году, вскоре освобождена и бежала во Францию, спасаясь от кредиторов. Она умерла в нищете в Кале 20 января 1815 года.

Адмирал Гравина, оказав достойное сопротивление, бежал со своим флагманским кораблем в Испанию, но был так тяжело ранен, что умер через несколько месяцев. Вильнев не руководил мудро, но сражался храбро, подвергая себя такому же безрассудству, как и Нельсон; он сдал свой корабль только после того, как почти все его люди погибли. Его отвезли в Англию, освободили и отправили во Францию. Не желая встречаться с Наполеоном, он покончил с собой в гостинице в Ренне 22 апреля 1806 года. В своем последнем письме он извинялся перед женой за то, что бросил ее, и благодарил судьбу за то, что не оставил ни одного ребенка, «который был бы обременен моим именем».22

Трафальгар стал одним из «решающих сражений» истории. Она на целое столетие определила господство Британии на морях. Она положила конец шансам Наполеона освободить Францию от кордона, который британский флот установил вдоль ее берегов. Она заставила его отказаться от мысли о вторжении в Англию. Это означало, что ему придется вести сухопутные сражения, которые будут обходиться все дороже и все чаще. Он думал отменить Трафальгар своей грандиозной победой при Аустерлице (2 декабря 1805 года); но это привело к Йене, Эйлау, Фридланду, Ваграму, Бородину, Лейпцигу, Ватерлоо. Морская мощь должна была победить.

Несмотря на это, Питт, переживший сотню кризисов, чтобы порадоваться Трафальгару, был согласен с Наполеоном, считая, что Аустерлиц сравнялся с победой Нельсона и отменил ее. Измученный чередой кризисов как во внутренних, так и во внешних делах, он удалился из Лондона, чтобы отдохнуть в Бате. Там он получил известие о том, что Австрия, стержень его коалиции, снова потерпела крах. Это потрясение стало завершающим штрихом к физическим недугам, усугубленным и удвоенным бренди. 9 января 1806 года он был доставлен в свой дом в Путни. В этом доме 23 января 1806 года он умер в возрасте сорока семи лет, пробыв премьер-министром Великобритании почти всю свою взрослую жизнь. За эти девятнадцать лет он помог своей стране достичь промышленного, торгового и морского превосходства и мастерски реформировал ее финансовую систему; но ему не удалось ни подавить и обуздать Французскую революцию, ни сдержать опасное расширение власти Наполеона в Европе. Континентальный баланс сил, столь ценный для Англии, исчезал, а с таким трудом завоеванные внутренние свободы слова, собраний и прессы были утрачены на время войны, которая длилась уже двенадцать лет и не предвещала конца.

IV. ВРЕМЯ АНГЛИЙСКИХ МАРКОВ: 1l806–12 гг.

Объем нашей работы не позволит нам подробно описать четыре министерства, сменившие Питта. За исключением года Фокса, их энергия была направлена на решение личных и партийных проблем, а не на государственную деятельность и политику, и в целом, в международном масштабе, они были больше похожи друг на друга и приводили к одному и тому же результату: спуску от процветания к нищете и от предприимчивости к промедлению.

Непродолжительное «Министерство всех талантов» (1806–07 гг.) было скрашено усилиями Чарльза Джеймса Фокса, занимавшего пост секретаря по иностранным делам, по заключению мира с Францией. Его неустойчивая карьера была отмечена терпеливым либерализмом и способностью принять Французскую революцию и даже Наполеона в качестве терпимых эксцентриков истории. К сожалению, он пришел к власти, когда его телесные и душевные силы пострадали от безрассудного наслаждения едой и напитками. Он сделал красивый шаг к переговорам, отправив Талейрану (16 февраля 1806 года) сообщение о том, что в Министерство иностранных дел явился британский патриот с планом убийства Наполеона, и добавив заверения, что за этим затейником внимательно следят. Император оценил этот жест, но он был так воодушевлен своим триумфом над Австрией, а Британия так возвышена победой Нельсона при Трафальгаре, что ни тот, ни другой не пошли бы на уступки, необходимые для подготовки к миру. Фокс добился большего успеха, предложив парламенту прекратить торговлю рабами; после усилий целого поколения Уилберфорса и сотни других людей эта мера стала законом (март 1807 года). К тому времени Фокс умер (13 сентября 1806 года) в возрасте пятидесяти семи лет, и британская политика погрузилась в беговую дорожку инерции надежд.

Однако это вряд ли можно назвать справедливым словом для доминирующих фигур в министерстве (1807–09 гг.) Уильяма Кавендиша Бентинка, герцога Портлендского. Джордж Каннинг, секретарь по иностранным делам, отправил флот для бомбардировки Копенгагена (1807); а Роберт Стюарт, виконт Каслриг, военный секретарь, отправил катастрофическую экспедицию в Вальхерен в попытке захватить Антверпен (1809). Эти два секретаря, равные по способностям и страсти, ссорились из-за предприятий друг друга и дрались на дуэли, которая поцарапала Каннинга. Вдвойне омраченное внутренней комедией и внешней трагедией, министерство Портленда ушло в отставку.

Спенсер Персеваль, будучи министром (1809–12 гг.), имел двойное несчастье: он видел, как Британия достигла своего надира в XIX веке, и был убит за свои страдания. К осени 1810 года наполеоновская континентальная блокада нанесла такой урон британской промышленности и торговле, что тысячи британцев остались без работы, а миллионы оказались на грани нищеты. Беспорядки дошли до революционного насилия; в 1811 году ткачи-луддиты начали громить станки. В 1810 году британский экспорт в Северную Европу составил 7 700 000 фунтов стерлингов, в 1811 году — 1 500 000 фунтов стерлингов.23 В 1811 году Англия ввязалась во вторую войну с Америкой; в связи с этим ее экспорт в Соединенные Штаты сократился с 11 300 000 фунтов стерлингов в 1810 году до 1 870 000 фунтов стерлингов в 1811 году. Тем временем налоги росли для каждого британца, пока к 1814 году их бремя не стало угрожать крахом финансовой системы Британии и кредиту ее валюты за рубежом. Голодные британцы взывали к снижению импортных пошлин на иностранное зерно; сельскохозяйственные британцы противились такому шагу, чтобы не снижать цены на свою продукцию; Наполеон облегчил кризис для Англии (1810–11), продав экспортные лицензии французским производителям зерна; ему нужны были деньги для его кампаний. Когда Великая армия отправилась в Россию в 1812 году, Англия знала, что победа Наполеона будет означать более жесткое закрытие всех континентальных портов от британских товаров и более полный контроль Наполеона над континентальными поставками в Британию. Вся Англия наблюдала и волновалась.

Кроме Георга III. От осознания этих событий его избавил последний приступ глухоты, слепоты и безумия. Смерть его самой любимой дочери Амелии (ноябрь 1810 года) стала последним ударом, разорвавшим все связи между его разумом и реальностью; теперь он имел привилегию жить в собственном мире, в котором не было ни мятежных колоний, ни министерских лисиц, ни нелюдимых, убийственных Наполеонов. Должно быть, он находил какое-то удовлетворение в этом состоянии, потому что в остальном его здоровье улучшилось; он прожил еще десять лет, говоря бодро, без уз и бремени логики или грамматики, среди всех удобств и услуг, и в послевоенной депрессии, которая была хуже, чем в 1810–12 годах. Его популярность росла вместе с его болезнью. Его голодающие люди жалели его и задавались вопросом, как в старых мифах, не был ли он тронут и взят Богом.

11 мая 1812 года в кулуарах Палаты общин премьер-министр Персеваль был застрелен разорившимся брокером Джоном Беллингемом, который считал, что его коммерческие предприятия были разрушены политикой правительства. В июне под руководством графа Ливерпуля был сформирован новый кабинет, который, благодаря чудесам такта и обстоятельств, просуществовал до 1827 года. В том же июне Соединенные Штаты объявили войну Англии, а 500 000 человек Наполеона перешли Неман и вступили в Россию.

КНИГА IV. КОРОЛИ, КОТОРЫМ БРОШЕН ВЫЗОВ 1789–1812

ГЛАВА XXV. Иберия*

I. ПОРТУГАЛИЯ: 1789–1808 ГГ

Новости Французской революции пришли в Португалию, которая пыталась вернуться к спокойному порядку Средневековья после бурной и скандальной попытки маркиза де Помбала сравнять ее в культуре и праве с Францией Людовика XV и Испанией Карла III. Пиренеи препятствовали движению идей между Францией и Апеннинским полуостровом; движению идей из Испании мешало постоянное стремление Испании поглотить свое братское государство; и в обеих странах агенты инквизиции, словно львы у дворцовых ворот, отражали любое слово или мысль, которые могли бы поставить под сомнение древнее вероучение.

В самом низу социальной шкалы стояли другие хранители прошлого: простые, в большинстве своем неграмотные простолюдины — крестьяне, ремесленники, торговцы, солдаты, — которые были привязаны к своей переданной вере, утешались ее легендами, благоговели перед ее чудесами, трепетали перед ее ритуалами. На вершине были феодальные бароны, образцы манер и владельцы земли; робкая, слабоумная королева Мария Франциска и ее сын Джон, регент (1799), а затем (1816–26) король; все они надежно защищали церковь как незаменимую опору частной морали, социального порядка и абсолютной, божественно-правильной монархии.

Среди этих разнообразных дозорных скрывалось небольшое меньшинство — студенты, масоны, ученые, поэты, бизнесмены, несколько чиновников, даже дворянин или два дворянина, — которые были раздражены деспотизмом прошлого, тайно флиртовали с философией и мечтали о представительном правительстве, свободной торговле, свободных собраниях, свободной прессе, свободе мысли и стимулирующем участии в международном разуме.

Для робкого меньшинства, потрясенных простолюдинов, ошеломленных сановников и инквизиторов новость о Французской революции, пусть и притупленная задержкой, стала волнующим или ужасающим откровением. Некоторые безрассудные духи открыто ликовали; масонские ложи в Португалии праздновали это событие; португальский посол в Париже, который, возможно, читал Руссо или слышал Мирабо, аплодировал Национальному собранию Франции; португальский министр иностранных дел разрешил официальной газете приветствовать падение Бастилии; копии Революционной конституции 1791 года продавались французскими книготорговцами в Португалии.1

Но когда Людовик XVI был свергнут в результате восстания в Париже (1792), королева Мария почувствовала, что ее трон дрожит, и передала управление страной своему сыну. Будущий Иоанн VI с яростью обрушился на либералов Португалии и призвал своего интенданта полиции арестовать, или выслать, или держать под неусыпным наблюдением каждого масона, каждого важного иностранца, каждого писателя, выступающего за политические реформы. Франсишку да Силва, лидер либералов, был заключен в тюрьму; либеральные дворяне были изгнаны от двора; Мануэл ду Бокаж (1765–1805), ведущий португальский поэт эпохи, написавший мощный сонет против деспотизма, был заключен в тюрьму в 1797 году и поддерживал себя в тюрьме переводами Овидия и Вергилия.2 В 1793 году, разгневанное казнью Людовика XVI, португальское правительство вслед за Испанией начало священную войну против Франции и отправило эскадру на соединение с британским флотом в Средиземноморье. Вскоре Испания заключила сепаратный мир (1795); Португалия потребовала аналогичных условий, но Франция отказалась, утверждая, что Португалия фактически является колонией и союзником Англии. Ссора кипела до тех пор, пока Наполеон, завоевав пол-Европы, не обратился к маленькому государству, которое отказывалось присоединиться к его континентальной блокаде Британии.

За военно-политическим положением Португалии скрывалась неустойчивая структура ее экономической жизни. Как и в случае с Испанией, богатство страны зависело от импорта драгоценных металлов из колоний; это золото и серебро, а не отечественная продукция, шло на оплату импортных товаров, позолоту трона, обогащение богачей, покупку предметов роскоши и рабов. Не было среднего класса, который бы осваивал природные ресурсы с помощью прогрессивного сельского хозяйства и технологичной промышленности. Когда господство на морях перешло к Англии, поставки золота стали зависеть от того, удастся ли уклониться от британского флота или договориться с английским правительством. Испания предпочла воевать и почти исчерпала свои ресурсы, чтобы построить флот, превосходный во всем, кроме мореходства и морального духа. Когда этот флот, неохотно объединившись с французским, потерпел поражение при Трафальгаре, Испания стала зависеть от Франции; а Португалия, чтобы избежать поглощения Францией и Испанией, стала зависеть от Англии. Предприимчивые англичане занимали важные посты в Португалии, открывали там фабрики или управляли ими. Британские товары доминировали в импортной торговле Португалии, а англичане согласились пить портвейн из португальского города Опорто («порт»).

Ситуация раздражала и искушала Наполеона. Она противоречила его плану по заключению мира с Англией путем исключения ее товаров с континентальных рынков; она давала ему повод для завоевания Португалии; завоеванная Португалия могла вместе с Францией заключить Испанию в рамки французской политики; а подвластная Испания могла обеспечить еще один трон для другого Бонапарта. Итак, как мы уже видели, Наполеон убедил испанское правительство присоединиться к Франции и вторгнуться в Португалию; португальская королевская семья бежала на английском судне в Бразилию; и 30 ноября 1807 года Жюно во главе франко-испанской армии, почти не встретив сопротивления, вошел в Лиссабон. Либеральные лидеры в Португалии перешли на сторону нового правительства, надеясь, что Наполеон аннексирует их страну и даст ей представительные учреждения.3 Жюно подтрунивал над этими людьми, тайно смеялся над ними, объявил (1 февраля 1808 года), «что дом Браганса перестал царствовать», и все больше и больше вел себя как король.

II. ИСПАНИЯ: 1808

Испания все еще пребывала в Средневековье, и ей это нравилось. Это была страна, одурманенная Богом, толпившаяся в своих мрачных соборах, совершавшая благочестивые паломничества к святыням, множившая монахов, утешавшаяся индульгенциями и отпущениями грехов, боявшаяся и почитавшая инквизицию, преклонявшая колени, когда освященную Святыню несли в величественных процессиях по улицам, лелеявшая прежде всего веру, которая приводила Бога в каждый дом, дисциплинировала детей, охраняла девственность и предлагала рай в конце тягостного испытания, называемого жизнью. Поколение спустя Джордж Борроу обнаружил, что «невежество масс настолько велико», по крайней мере в Леоне, «что печатные амулеты против Сатаны и его воинства, а также против всякого рода несчастий, открыто продаются в магазинах и пользуются большим спросом».44 Наполеон, все еще сын Просвещения, подписывая конкордаты с церковью, пришел к выводу, что «испанские крестьяне имеют еще меньшую долю в цивилизации Европы, чем русские» 5.5 Но испанский крестьянин, по свидетельству Байрона, мог быть «гордым, как самый благородный герцог».6