Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

До 1793 года вся земля в Ирландии принадлежала британским или ирландским протестантам. После 1793 года небольшому числу католиков было разрешено покупать землю; остальные были фермерами-арендаторами, обрабатывающими небольшие участки, или рабочими на фермах или фабриках. Ренты и десятины взимались с суровой регулярностью, в результате чего большинство ирландских фермеров жили в безнадежной нищете. Они были слишком бедны и лишены стимулов, чтобы покупать новую технику, которая приумножала сельскую продукцию в Британии; ирландское сельское хозяйство оставалось статичным. «Крупнейшими землевладельцами были абсентеисты, живущие в Англии, которые черпали из Ирландии все, что только могли, не питая ее потенциала».11 В фабричных районах Дублина бедность была еще хуже, чем на земле. Ирландская промышленность была задушена высокими пошлинами, препятствовавшими импорту хлопка-сырца, и торговыми правилами, которые в значительной степени не позволяли ирландским товарам, за исключением льна, конкурировать с британскими товарами в пределах империи.12 Шелли, видя состояние дублинских фабричных рабочих в 1812 году, писал: «До сих пор я не представлял себе глубины человеческих страданий».13

Ирландские католики, как и все население страны, платили десятину на содержание основанной протестантской церкви в Ирландии; кроме того, они содержали за счет добровольных пожертвований свое католическое духовенство, лишенное прежнего богатства. Римская церковь, естественно, поддержала движение за независимость Ирландии и, соответственно, завоевала любящую преданность католического населения. Здесь социальный бунтарь обычно был религиозным консерватором, а либералы вроде Томаса Мура, хотя и дружили со скептиками вроде Байрона, никогда открыто не отступали от католической ортодоксии.

Именно протестант во второй половине XVIII века возглавил восстание против эксплуатации Ирландии. Генри Граттан (1746–1820) принадлежал к школе двух других ирландцев — Берка и Шеридана; он верил в силу разума, выраженного красноречием. С помощью этого оружия он добился некоторых ограниченных, но значительных побед: отмены Акта об испытаниях, который требовал подчинения Англиканской церкви в качестве предварительного условия для членства в парламенте; снятия более удушающих ограничений на ирландскую торговлю; и признания того, что (как он деликатно выразился) только король Англии с согласия парламента Ирландии может принимать законы для Ирландии — то есть акты ирландского парламента больше не должны получать одобрение парламента Великобритании. Однако, когда Граттан попытался добиться для католиков Ирландии полного права голоса в ирландском парламенте, ему это не удалось; Ирландия осталась католической страной, управляемой протестантским правительством.

Теобальд Вулф Тоун (1763–98) принял бой. Выпускник, как и Граттан, Тринити-колледжа в Дублине, он отправился в Лондон изучать право. Вернувшись, он помог организовать Общество объединенных ирландцев (1791), целью которого было сотрудничество протестантов и католиков в проведении социальных и политических реформ. Продвигаясь вперед со страстью и энергией, Тоун организовал католический съезд, программа действий которого напугала ирландский парламент, заставив его принять Акт о помощи 1793 года, распространяющий право голоса на католиков.

Тоне не был удовлетворен. В 1794 году он вступил в переговоры с Уильямом Джексоном, который тайно представлял Комитет общественной безопасности, правивший тогда Францией, находившейся в состоянии войны с Великобританией. Джексон был обнаружен и арестован; Тоне бежал в Соединенные Штаты, а затем во Францию. Там он убедил члена Комитета Лазаря Карно санкционировать французское вторжение в Ирландию. Генерал Лазар Хош принял командование, назначил Тоне генерал-адъютантом и 15 декабря 1796 года отплыл в Ирландию с сорока шестью кораблями и четырнадцатью тысячами человек. Экспедиция попала в шторм у английского побережья и была почти полностью разбита. Тоне выжил и сопровождал меньший экспедиционный отряд, направленный на помощь Ирландии. Он был захвачен англичанами. Тоун был приговорен к повешению, но избежал петли, перерезав себе горло в тюрьме (ноябрь 1798 года).

Тем временем недовольство ирландцев английским правлением переросло в широкомасштабное восстание. Питт, премьер-министр Великобритании, решил утихомирить движение путем примирения. Он позволил герцогу Портленду, министру внутренних дел (включая ирландские дела), назначить лорд-лейтенантом Уильяма Вентворта, второго графа Фицуильяма, который откровенно признался в своих симпатиях к ирландцам. После трех месяцев службы (январь-март 1795 года), в течение которых он сделал больше уступок католикам, чем Питт считал разумным, его отозвали, и ирландское сопротивление переросло в открытую войну. На какое-то время ирландские протестанты присоединились к католикам в нападении на иностранное правление; но в Ольстере, где протестанты составляли большинство, они вскоре перешли от сотрудничества к оппозиции, опасаясь, что успех восстания приведет к тому, что Ольстер окажется под властью католиков. В сентябре 1795 года протестанты Ольстера сформировали Оранжевое общество и вместе с «Мальчиками Пип-оф-Дэй» стали сжигать или разрушать католические дома и часовни; сотни католиков бежали из Ольстера, опасаясь расправы. Все больше протестантов отделялось от Объединенных ирландцев. Оставшиеся католики взялись за оружие, захватили контроль над несколькими графствами и двинулись на правительственные цитадели в Дублине. Граттан в ирландском парламенте думал установить мир, предложив предоставить католикам право голоса в парламенте; это предложение было отвергнуто подавляющим большинством голосов, поскольку оно предполагало (теперь католики имели право голоса) скорейшее превращение ирландского парламента в католическую власть. Британский генерал запросил и получил подкрепление и объявил военное положение; на несколько недель некогда веселая столица превратилась в ад ненависти и убийств. Подсчет трупов дал победу правительству; к осени 1798 года восстание было подавлено.

Питт понимал, что подавление — не выход, а тлеющее недовольство в Ирландии стало представлять жизненную опасность для Британии. К 1800 году Англия уже семь лет воевала с Францией, наживаясь на хаосе, порожденном во Франции революцией. Однако теперь Наполеон наводил порядок во Франции и укреплял мощь ее армий; он строил флот, который вскоре должен был бросить вызов британскому контролю над морями. Недовольная Ирландия, постоянно находящаяся на грани восстания, ежедневно приглашала Наполеона провести свои войска через Ла-Манш и — католики с католиками — превратить большую часть Ирландии во враждебную силу на фланге Британии. Питт считал, что необходимо найти способ привести ирландский народ к безопасному союзу с Великобританией под властью одного парламента и короля. Если это удастся сделать, Питт предложил предоставить полное избирательное право — право голоса и право занимать должности — всем взрослым мужчинам-католикам не только в Ирландии, но и во всей Англии, Шотландии и Уэльсе; допустить католиков в один объединенный парламент в Лондоне; и обеспечить правительственные зарплаты раскольническим священникам и католическим священникам наравне с духовенством официальной церкви.14 При таком раскладе религия могла стать не революционным ферментом, а силой национального единства и общественного содержания.

Этот государственный план, на год опередивший наполеоновский конкордат с католической церковью, встретил разнообразную оппозицию. Ирландские католики подозревали, что это маскировка для дальнейшего господства Англии над Ирландией; ирландские протестанты протестовали, что это подвергнет их правлению — возможно, мести и экспроприации со стороны победивших ирландских католиков; ирландский парламент не желал умирать. Питт надеялся, что в долгосрочной перспективе союз с Англией, предполагающий свободную торговлю со всеми частями империи, в конечном итоге принесет пользу ирландской экономике и объединит ирландцев, как объединили шотландцев. Католическое большинство в Ирландии можно было бы усмирить и контролировать с помощью огромного протестантского большинства в Британии. При помощи щедрого использования денег, синекур и пэров,15 и при поддержке ирландских купцов, ирландский парламент убедили проголосовать за собственную смерть (1 августа 1800 года). Отныне, до 1921 года, Ирландия должна была находиться под управлением британского парламента, в котором ее представляли четыре духовных и двадцать восемь мирских пэров в Палате лордов и сто членов в Общине.

Очевидный успех Питта был омрачен его неспособностью склонить короля к своему замыслу. Когда он предложил выполнить свое подразумеваемое обещание о полной политической эмансипации католиков в новом «Соединенном королевстве Великобритании и Ирландии», Георг III отказался, сославшись на то, что его коронационная клятва обязывает его защищать официальную церковь Англии. Когда Питт надавил на него, король дал понять, что впал в безумие. Питт уступил и, чувствуя себя скомпрометированным, подал в отставку с поста короля (3 февраля 1801 года). Эмансипация католиков была отложена на потом, и ей пришлось ждать до 1829 года.

Большинство ирландских лидеров пришли к выводу, что их обманули и что Питт никогда не собирался выполнять свое обещание. Сопротивление Союзу как фактической аннексии переросло в насилие. В 1803 году Роберт Эммет возглавил безуспешное восстание, которое сделало его одной из самых любимых фигур в ирландской истории и песнях. Он родился в Дублине (1778) как младший сын врача лорда-лейтенанта. Будучи студентом Тринити-колледжа, он уже близился к получению диплома с отличием, когда вычеркнул свое имя из списка студентов в знак протеста против официального дознания их политических взглядов. Он вступил в организацию «Объединенные ирландцы», где его старший брат Томас был секретарем верховного совета. Томас советовал воздержаться от революционного насилия, но Роберт отправился во Францию, нашел доступ к Наполеону и умолял о еще одной попытке французского вторжения в Ирландию. Не сумев убедить Наполеона, Эммет вернулся в Дублин, собрал оружие и союзников и спланировал нападение на Дублинский замок. Узнав, что правительство раскрыло его заговор и приказало арестовать, он сформировал импровизированный отряд из 160 человек и двинулся к замку. По пути они столкнулись с лордом Килварденом, главным судьей Ирландии; возбужденная и неуправляемая толпа убила его и его племянника на месте. Понимая, что теперь его усилия не увенчаются успехом, Эммет бежал и некоторое время скрывался в горах Уиклоу. Рискуя быть обнаруженным, он приблизился к дому своей невесты, Сары Курран, дочери Джона Филпота Куррана, протестантского защитника католиков. Роберта обнаружили, схватили, судили за измену и приговорили к смерти. Его речь перед присяжными — одна из классических речей ирландского красноречия:

У меня есть только одна просьба, которую я хочу высказать, покидая этот мир: милосердие его молчания. Пусть никто не напишет мне эпитафию; ибо, поскольку ни один человек, знающий мои мотивы, не осмелится сейчас их оправдать, пусть не поносят их ни предрассудки, ни невежество. Пусть они и я покоимся в безвестности и мире, и моя могила останется без надписей, а память — в забвении, пока другие времена и другие люди не смогут отдать справедливость моему характеру. Когда моя страна займет свое место среди народов земли, тогда, и не раньше, пусть будет написана моя эпитафия».16

ГЛАВА XXIV. Питт, Нельсон и Наполеон 1789–1812

I. ПИТТ И РЕВОЛЮЦИЯ

В 1783 году Уильям Питт II занял пост канцлера казначейства и первого лорда казначейства. Тот, кто собирал и распределял деньги королевства, должен был быть лордом островов и меценатом коалиций.

Он пользовался практически всеми преимуществами, доступными британцу. Он происходил из знатной семьи и впитал в себя мировую политику, высокие финансы и хорошие манеры из разговоров и окружения своего блестящего отца, графа Чатема. Он получил самое лучшее частное образование, причем большую его часть непосредственно от отца. В двадцать один год он вошел в парламент, а в двадцать четыре возглавил Англию. Он подавлял оппозицию своей гордой сдержанностью, интеллектуальным оснащением, логикой, а не страстью своих ораторских выступлений, твердостью и проницательностью взгляда, знанием и умением управлять государственными финансами. Он читал и восхищался «Богатством народов» Адама Смита; он принял философию Смита о свободном предпринимательстве и свободной торговле. Он, аристократ, поддержал притязания поднимающейся торговой и промышленной буржуазии на более полное представительство в парламенте и политике; с помощью их текучих богатств он сражался с Наполеоном, в то время как аристократия с ее богатствами в неподвижных землях помогала советами, дипломатией и протоколом. Он создал амортизационный фонд для выплаты национального долга и преуспел в сокращении этого долга, пока война не забрала каждый шиллинг, который можно было вытянуть из нации. Он мужественно, но тщетно пытался ликвидировать «гнилые районы», хотя сам использовал их во время своего возвышения. Он поддержал меру, которая передала судье народному жюри решение по делам о клевете — то есть защитил прессу в ее разоблачении должностных проступков. Он поддержал Уилберфорса в долгой кампании против торговли рабами. Наполеон победил его и сломил его дух, но именно Британия, которую он реорганизовал, финансировал и вдохновлял, победила Наполеона.

Британский король представлял собой почти такую же проблему, как и французский консул. Георг III следовал советам Питта почти во всем, кроме эмансипации католиков; но стареющий монарх в любой момент мог впасть в безумие, как это случилось в 1788–89 годах; и когда наступали такие срывы, принц Уэльский всегда оказывался рядом с троном — принц, который был кумиром вигов и другом Чарльза Джеймса Фокса, соглашавшегося с Питтом только в том, что любил вино по эту сторону паралича. Некоторое время Георгу III полагалось умереть (1787); он выздоровел, но оставался слабым и нерешительным, и в целом впоследствии подчинился, удивляясь, правлению Питта.

Когда молодой государственный деятель принял бразды правления, Англия только начинала оправляться от разрушительной войны со своими американскими колониями. Британия казалась разоренной в военном отношении перед лицом разорившейся, но победившей Франции, процветающей и просвещенной Испании под руководством Карла III, а также России, расширяющей свои границы под руководством Екатерины II, организующей огромные армии, поглощающей половину Польши и замышляющей разделить европейскую Турцию между собой и австрийским Иосифом II. Теперь безопасность Англии зависела от двух условий: ее контроля над морями и баланса политических сил в континентальной Европе. Если одна из сторон этого баланса становилась верховной, она могла диктовать Англии, просто закрыв континентальные рынки для британских товаров. Смерть Иосифа II (1790) ослабила восточную угрозу; Екатерина колебалась, и Питт уже собирался перейти от внешних дел к внутренним, когда Французская революция объявила, что она пришла, чтобы дать конституцию монархиям или уничтожить их. День за днем поразительные новости пересекали Ла-Манш: Бастилия была взята штурмом городской толпой; феодальные права были сданы; церковное имущество было конфисковано нечестивым государством; орда женщин пошла на Версаль и заставила Людовика XVI и Марию Антуанетту приехать и жить в Париже под народным надзором.

Поначалу Питт не был так обеспокоен, как его друзья из высшего класса. В конце концов, в Англии уже была конституция, которую восхваляли и которой завидовали многие знаменитые французы. Небольшой переполох во Франции был бы оценен по достоинству: Англия могла спокойно работать над своими внутренними проблемами, пока Франция разлаживала, а затем восстанавливала свою политическую жизнь.1 Пока аристократы трепетали, английские литераторы ликовали — Годвин, Вордсворт, Кольридж, Саути, Каупер, Бернс. 4 ноября 1789 года «Общество празднования революции» (1688 года) было настолько взволновано унитарианским проповедником Ричардом Прайсом, что направило поздравительный адрес Национальному собранию в Париже, выразив надежду, что «славный пример, поданный во Франции», может побудить другие нации отстаивать «неотъемлемые права человечества».2 Послание было подписано от имени Общества его президентом, третьим графом Стэнхоупом, шурином Уильяма Питта. Обращение Прайса, распространенное в виде памфлета по всей Англии, почти призывало к революции:

Воодушевляйтесь, все друзья свободы и писатели, защищающие ее! Наступили благоприятные времена. Ваши труды не пропали даром. Вот королевства, наставляемые вами, пробуждаются ото сна, разрывают свои оковы и требуют справедливости от своих угнетателей! Вот свет, который вы зажгли — после освобождения Америки — отразился на Францию, а там разгорелся в пламя, которое повергло деспотизм в прах, согрело и осветило Европу!

Трепещите, все угнетатели мира! Внимайте, все сторонники рабских правительств и рабских иерархий!.. Вы не можете теперь держать мир во тьме….. Восстановите человечество в его правах и согласитесь на исправление злоупотреблений, прежде чем они и вы будете уничтожены вместе.3

Это было выше сил Эдмунда Берка. Он уже не был тем пламенным оратором, который отстаивал в парламенте интересы американских колоний; ему было уже шестьдесят, он заложил большое поместье и вернулся к религии своей юности. 9 февраля 1790 года в Палате общин он начал дебаты, которые положили конец его старой дружбе с Чарльзом Джеймсом Фоксом:

Наша нынешняя опасность… от анархии: опасность того, что восхищение успешным мошенничеством и насилием приведет нас к подражанию излишествам неразумной, беспринципной, запрещающей, конфискационной, грабительской, свирепой, кровавой и тиранической демократии. Со стороны религии опасность исходит уже не от нетерпимости, а от атеизма — грязного, противоестественного порока, врага всех достоинств и утешений человечества, — который, похоже, во Франции уже давно воплотился во фракцию, аккредитованную и почти открыто заявленную.4

В ноябре 1790 года Берк опубликовал свои «Размышления о Французской революции». Он придал им форму письма к «джентльмену в Париже» — письма объемом 365 страниц. Он осуждал доктора Прайса и Общество празднования революции: священнослужители, по его мнению, должны заниматься своим делом — проповедовать христианские добродетели, а не политические реформы; добродетели доходят до самой сути дела — злых наклонностей человеческой природы; реформы меняют лишь поверхностные формы зла, поскольку не вносят изменений в природу человека. Всеобщее избирательное право — это обман и заблуждение; подсчет носов не повлияет на распределение и принятие решений о власти. Социальный порядок необходим для безопасности личности, но он не может сохраниться, если каждый человек волен нарушать любой закон, который ему не нравится. Аристократия желательна, поскольку позволяет править нацией обученным и избранным умам. Монархия хороша тем, что обеспечивает психологическое единство и историческую преемственность, полезные в трудном примирении порядка со свободой.

Через два месяца после этого исторического взрыва Берк опубликовал «Письмо к члену Национального собрания Франции». В нем — и более подробно в «Письме благородному лорду» (1796) — он предложил философскую основу консерватизма. Ни один человек, каким бы блестящим и хорошо информированным он ни был, не может за одну жизнь приобрести знания и мудрость, которые позволили бы ему судить о тех сложных, тонких и устойчивых традициях, которые воплощают в себе опыт и суждения сообщества, нации или расы после тысяч экспериментов в великой лаборатории, называемой историей. Цивилизация была бы невозможна, «если бы выполнение всех моральных обязанностей и основы общества зависели от того, чтобы их причины были ясны и наглядны для каждого человека».5 Поэтому религия с большим трудом может быть объяснена юноше, который приобрел немного знаний и радуется своему освобожденному разуму; только после того, как он познает человеческую природу и увидит силу первобытных инстинктов, он сможет оценить заслуги религии в том, чтобы помочь обществу контролировать врожденный индивидуализм людей. «Если мы обнажим нашу наготу [освободим наши инстинкты], отбросив христианскую религию, которая была… одним из великих источников цивилизации среди нас…. мы опасаемся… что на ее место может прийти какое-нибудь неотесанное, пагубное и унизительное суеверие».6 Точно так же трудно объяснить молодому человеку, только что обретшему разум и завидующему благам ближнего, что человек, обладающий исключительными способностями, не станет проходить длительное и дорогостоящее обучение, чтобы приобрести общественно полезный навык, и не станет заниматься им, если ему не будет позволено оставлять часть своего заработка в дар своим детям. Кроме того, человеческое общество — это не просто объединение людей в пространстве, это еще и череда людей во времени — умерших, живых или еще не родившихся, в преемственности плоти и крови поколений. Эта преемственность заложена в нас глубже, чем наша ассоциация на данном участке земли; она может сохраняться во время миграций через границы. Как объяснить это мальчишкам, пылающим индивидуальными амбициями и гордостью, безрассудно готовым разорвать семейные узы или моральные связи?

Дирг Берка по умирающему миру был с благодарностью и восторгом встречен консервативными лидерами Британии, а опытные люди приняли эти три публикации как выдающийся вклад в социальную и политическую философию. В более поздние годы Кольридж восторгался ими, как когда-то радовался Революции. «Я не могу представить себе, — писал он в 1820 году, — время или состояние вещей, при котором труды Берка не будут иметь наивысшей ценности….. Нет ни одного слова, которое я бы добавил или отменил».7

Среди многих британцев двое выступили в защиту Революции: Сэр Джеймс Макинтош с «Vindiciae Gallicae» и Томас Пейн с «Правами человека» — оба в 1791 году. Революции тогда было всего два года, но она уже сделала свое основное дело — дала Франции либеральную конституцию, покончила с феодальными привилегиями, установила свободу слова, печати и собраний и присвоила богатства церкви, чтобы спасти обанкротившееся государство; разрушительные эксцессы революции еще не наступили. В этих условиях Макинтош мог бы ответить Берку, что революция была законным протестом против несправедливого и некомпетентного правительства. Пейн мог возразить, что никакая традиция не должна отрицать все попытки реформ, и что права, провозглашенные Революцией, являются надлежащей хартией современного государства.

Но Пейн пошел гораздо дальше. Он требовал заменить монархию и аристократию республикой; ввести крутой подоходный налог, который перераспределит сконцентрированное богатство и с его помощью уничтожит безработицу и бедность, обеспечит образование для каждого ребенка и пенсию для стариков. И он вновь изложил права человека в терминах Руссо:

1. Люди рождаются и всегда остаются свободными и равными в отношении своих прав. Гражданские различия, следовательно, могут быть основаны только на общественной пользе.

2. Цель всех политических объединений — сохранение естественных и неотчуждаемых прав человека; эти права — свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению.

3. Нация по сути является источником всего суверенитета; ни один человек, ни одна группа людей не может иметь права на какую-либо власть, которая явно не исходит от нее.8