Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Старый слуга Байрона, Флетчер, утверждал, что его хозяин незадолго до смерти выразил желание быть похороненным в Англии. Греческие власти и население протестовали, но им пришлось довольствоваться тем, что часть внутренностей была удалена перед бальзамированием. Тело, законсервированное в 180 галлонах спирта, достигло Лондона 29 июня. Власти Вестминстерского аббатства обратились с просьбой разрешить похоронить труп в Уголке поэтов; в разрешении было отказано. 9–10 июля публике разрешили посмотреть на останки; пришло много людей, но очень мало известных; однако некоторые высокопоставленные лица позволили своим пустым каретам принять участие в процессии, которая 12–15 июля везла труп из Лондона в Ноттингем. Из окна Клэр Клэрмонт и Мэри Шелли видели, как проехали похороны. Вдалеке проехала открытая карета с Кэролайн Лэмб; ее муж, ехавший впереди, узнал имя умершей, но только через несколько дней сообщил его жене. 16 июля поэт был похоронен в склепе своих предков, рядом с матерью, в приходской церкви Хакнелл-Торкарда, деревни неподалеку от Ньюстедского аббатства.

XVII. УЦЕЛЕВШИЕ

Из тех, кто сыграл роль в драме Байрона, большинство дожили до следующей эпохи истории. Раньше всех ушел Пьетро Гамба; сопроводив тело своего героя в Лондон, он вернулся в Грецию, остался верен революции и умер там от лихорадки в 1827 году. — Леди Кэролайн Лэмб «сильно заболела», когда муж сообщил ей, что труп Байрона прошел мимо нее; она сатирически отозвалась о нем в романе «Гленарвон» (1816), но теперь говорит: «Я очень сожалею, что когда-либо сказала хоть одно недоброе слово в его адрес».158 Она пережила его менее чем на четыре года. — Августа Ли унаследовала по завещанию Байрона почти все (около ста тысяч фунтов), что осталось от его состояния; потратила большую часть, оплачивая игорные долги мужа и сыновей, и умерла в нищете в 1852 году.159 Леди Байрон до конца сохранила некоторую нежность к человеку, чьи унаследованные дьяволы прокляли ее брак; «Пока я жива, — писала она, — моей главной трудностью, вероятно, будет не вспоминать его слишком добрым».160 «Можно ли мне не верить, когда после всего, что я рассказала, я говорю, что в его груди постоянно жило высшее лучшее существо… которому он постоянно бросал вызов, но никогда не мог уничтожить?»161 Их дочь Ада, на развитие которой Байрон возлагал такие надежды, вышла замуж за второго графа Лавлейса, проиграла состояние, играя на лошадях, была спасена от финансового краха матерью, потеряла надежду и здоровье и умерла, как и ее отец, в возрасте тридцати шести лет (1852); леди Байрон, пытавшаяся заполнить свою одинокую жизнь социальными услугами, умерла в 1860 году.

Джон Кэм Хобхауз вошел в парламент как радикал, дослужился до военного секретаря (1832–33), стал бароном и умер в 1869 году в возрасте восьмидесяти трех лет. Тереза Гиччоли после смерти Байрона вернулась к мужу, но вскоре подала прошение и получила второе раздельное проживание. У нее были короткие романы с хромым другом Байрона Генри Фоксом и с поклонником Байрона французским поэтом Ламартином. Переходя с легкой грацией от одного поклонника к другому, в сорок семь лет она вышла замуж за богатого и приятного маркиза де Буасси, который (согласно несколько предвзятому английскому мнению) гордо представил ее как «мою жену, бывшую любовницу Байрона». После смерти маркиза она занялась спиритизмом, общалась с духами Байрона и своего покойного мужа и сообщила, что «сейчас они вместе и являются лучшими друзьями».162 Она умерла в 1873 году в возрасте семидесяти двух лет, написав несколько книг, в которых изобразила Байрона как почти безупречного гения и джентльмена. — Клэр Клермон умерла в 1879 году в возрасте восьмидесяти одного года, до конца сохранив мнение о Байроне как о «самом смелом соединении тщеславия, глупости и всех жалких слабостей, которые когда-либо встречались в одном человеческом существе».163

Мэри Шелли, несмотря на некоторую обиду, сохранила более благосклонное отношение к «Альбе» (так его окружение прозвало Байрона); узнав о его смерти, она написала: «Альбе — дорогой, капризный, очаровательный Альбе — покинул этот пустынный мир! Дай Бог, чтобы я умерла молодой!»164 Большую часть оставшихся двадцати семи лет она провела, редактируя работы мужа с любовью и заботой, а также с собственным тихим красноречием.

Ли Хант, осмелившийся похвалить поэзию Шелли, когда почти все критики осуждали ее как капризы незавершенной юности, остался верен своему юношескому радикализму, написал враждебные воспоминания о Байроне и продержался до 1859 года. Томас Джефферсон Хогг, пережив различные увлечения, женился на вдове Уильямса Джейн и прожил с ней последние тридцать пять лет своей жизни. Самым примечательным из этих эпигонов был Эдвард Джон Трелони, который появился в жизни Шелли в Пизе, когда обоим шел тридцатый год. Шелли был близок к концу, Трелони оставалось жить еще пятьдесят девять лет. Но уже сейчас этот «рыцарь-изгнанник… смуглый, красивый и усатый» (как описал его Хант), пережил столько приключений, в стольких странах, что его воспоминания никогда не надоедали новым друзьям. Хотя Байрон сделал его хозяином лошади и Боливара, именно Шелли, этого «мягкотелого безбородого мальчика», этот человек действия научился любить больше всего. Увидев Байрона благополучно прибывшим, но обездвиженным в Миссолонги, он отправился искать свою судьбу, рассчитывая умереть за дело Греции. Увидев освобожденную Грецию, он возобновил свои скитания, дожил до 1881 года и был похоронен в могиле, купленной им в 1822 году, рядом с прахом Шелли на английском кладбище в Риме.

ГЛАВА XXIII. Соседи Англии 1789–1815

I. ШОТЛАНДЦЫ

Они находились под властью Великобритании с момента заключения унии 1707 года, пользовались свободой передвижения и торговли внутри острова, но так и не примирились с управлением далекого парламента, в Палате общин которого 1 800 000 жителей Шотландии были представлены сорока пятью делегатами против 513, представлявших 10 164 000 жителей Англии и Уэльса. Пятнадцать шотландских депутатов назначались самовластными и коррумпированными городскими советами, членов которых выбирали 1220 избирателей во всех районах. Остальные тридцать избирались сельскими графствами на основе избирательного права, ограниченного влиятельными землевладельцами; так, графство Бьюти с 14 000 жителей имело двадцать одного избирателя, а все графства вместе — 2405.1 Большинство успешных кандидатов были выбраны крупными дворянами из старых и обширных поместий. Феодализм был отменен во всей Шотландии в 1748 году, но бедность осталась, поскольку жадность и неравенство заложены в структуру человека. В целом Шотландия, как и Англия, приняла эту форму представительного правления как лучшее, что можно было установить среди людей, привязанных к традициям и слишком измученных повседневными нуждами, чтобы приобрести знания и опыт, необходимые для разумного голосования по национальным вопросам.

Религия была сильнее государства. Суббота была днем мрачного поклонения и воспоминаний о грехе; священнослужители проповедовали грехопадение Адама, личного дьявола и мстительного Бога, а прихожане были более закаленными в доктринах и нравах, чем их пасторы. Дэвид Динс в романе «Сердце Мидлотиана» уверен, что девушка, которая пойдет на танцы, попадет в ад.2

Тем не менее Шотландия во многом опережала Англию. У нее была национальная система действительно государственных школ: каждый приход был обязан содержать школу, где мальчиков и девочек вместе обучали чтению и арифметике. За это обучение родители платили по два шиллинга в четверть года за ученика; еще за два шиллинга ученик получал возможность изучать латынь. За детей нищих платил приход, а когда приход был слишком обширным, чтобы собрать детей вместе, странствующий школьный учитель поочередно проводил занятия в каждом участке. Учителя строго подчинялись приходскому духовенству, и от них ожидали помощи в передаче ужасающего богословия; ведь старейшины пришли к выводу, что кальвинизм — это экономичный способ установить шерифа в каждой душе. Немалое число неустрашимых духом людей выжило, чтобы породить шотландское Просвещение в поколении, предшествовавшем Французской революции, и продолжить его, несколько усмирив, в эпоху Наполеона.

Шотландия гордилась своими университетами в Сент-Эндрюсе (основан в 1410 году), Глазго (1451), Абердине (1494) и Эдинбурге (1583). Они считали себя во многих отношениях выше Оксфорда и Кембриджа, и некоторые современные ученые признают это утверждение;3 В области медицинского образования Эдинбургский университет был признанным лидером.4 Эдинбургское обозрение», основанное в 1802 году, по общему мнению, было самым ярким периодическим изданием в Великобритании, а смелый либеральный адвокат Томас Эрскин (1750–1823) затмил почти всех других защитников в лондонской адвокатуре. Однако следует признать, что когда дело доходило до подавления свободы мысли — особенно когда это было выгодно революционной Франции, — ни один английский юрист не мог соперничать с шотландцами. В остальном интеллектуальный климат в Эдинбурге и Глазго по-прежнему благоприятствовал свободе, которая защищала Дэвида Юма, Уильяма Робертсона, Джеймса Босуэлла, Роберта Бернса и Адама Смита. Нам рассказывают, что на лекциях Дугалда Стюарта по философии не только студенты, но и вся интеллигенция Эдинбурга делала заметки.

Сегодня Стюарт почти забыт за пределами Шотландии, но одним из самых памятных монументов в Эдинбурге является небольшой классический храм, возведенный в его память. Вслед за Томасом Ридом он подверг скептические выводы Юма и механистическую психологию Дэвида Хартли проверке «здравым смыслом».5 Он отвергал метафизику как тщетную попытку разума постичь природу разума. (Вместо метафизики Стюарт предложил индуктивную психологию, которая практиковала бы терпеливое и точное наблюдение за психическими процессами, не претендуя на объяснение самого разума. Стюарт был остроумным и стильным человеком, который дал острые описания остроумия, причудливых снов и поэтического таланта. (Его страна до сих пор остается источником любовных песен, и некоторые из самых нежных мелодий, согревающих нашу юность, доносятся с берегов и косых берегов Шотландии).

Джеймс Милл, хоть и перегрузил сына образованием, был человеком доброй воли и просторного ума. Сын сапожника, он с отличием изучал греческий язык в Эдинбургском университете. Окончив университет, он переехал в Лондон, вел опасную журналистскую жизнь, женился и родил сына, которого назвал в честь своего друга по партии Джона Стюарта. В период с 1806 по 1818 год он написал «Историю Британской Индии», которая содержала настолько убедительную документальную критику неправильного правления, что способствовала проведению крупных реформ в управлении Индией.

В это время (1808) он познакомился с Джереми Бентамом и с энтузиазмом принял предложение утилитаристов, согласно которому этические и политические обычаи и концепции должны оцениваться по их способности содействовать счастью человечества. Переполненный энергией и идеями, Милль стал апостолом Бентама в Британии. Для четвертого (1810), пятого (1815) и шестого (1820) изданий Британской энциклопедии (шотландского предприятия) он написал статьи о правительстве, юриспруденции, тюремной реформе, образовании и свободе прессы, которые, будучи переизданными, получили широкое распространение и влияние. Эти эссе, а также его вклад в «Вестминстерское обозрение» стали силой в движении, которое привело к принятию Акта о реформе 1832 года. Под его руководством британские радикалы перешли от тотальной революции к прогрессивным реформам через правительство, основанное на расширении избирательного права и утилитарной философии. В книге «Элементы политической экономии» (1821) Милль предостерегал от того, чтобы население росло быстрее, чем капитал, и предлагал облагать налогом «нетрудовой прирост» — нетрудовой рост стоимости земли. В «Анализе явлений человеческого разума» (1829) он попытался объяснить все умственные операции через ассоциацию идей. А в 1835 году, за год до смерти, он опубликовал «Фрагмент о Макинтоше».

Сэр Джеймс Макинтош продолжил шотландское образование в Англии. Овладев инструментами мышления в университетах Абердина и Эдинбурга, он переехал в Лондон (1788). Вскоре его взволновала новость о том, что народное восстание захватило Бастилию; в 1790 году он возмутился враждебными «Размышлениями о французской революции» Эдмунда Берка, а в 1791 году ответил на эту историческую диатрибу «Виндикацией галльской демократии». Двадцатишестилетний философ увидел на ранних стадиях катаклизма благородный голос и плоды гуманитарной философии; в то время как монархии, которым угрожала опасность, не были, как предполагал Берк, проверенной мудростью традиции и опыта, а хаотичными остатками бессистемных институтов, непредвиденных событий и лоскутного ремонта.

Все правительства, существующие сейчас в мире (за исключением Соединенных Штатов Америки), были сформированы по счастливой случайности….. Конечно, не следовало предполагать, что эти удачные правительства должны были превзойти произведения интеллекта….. Настало время, чтобы люди научились терпеть ничего древнего, чего бы не уважал разум, и не уклоняться от новизны, к которой может привести разум. Настало время, чтобы человеческие силы… ознаменовали начало новой эры в истории рождением искусства улучшения правительства и увеличения гражданского счастья человека».6

По мере того как Революция превращалась из идеалов философов в хаотическую тиранию запуганных людей, Макинтош пересматривал свои теоремы и приспосабливался к воздействию социальных сил. В его лекциях «Законы природы и народов» (1799) в форме, которая понравилась бы Берку, рассказывается о том, как социальная организация может порождать в процессе развития индивида привычки действия и суждения совести, которые приобретают вид врожденных; таким образом, взрослый человек, пройдя через цивилизацию, становится продуктом не только природы, но и воспитания. — В последние годы жизни Макинтош написал, основываясь на оригинальных исследованиях и документах, «Историю революции в Англии» (1832).

По этим примерам можно судить, что на рубеже XVIII и XIX веков шотландская цивилизация не останавливалась на достигнутом. Сельское хозяйство процветало, особенно в низинах. Там же работали текстильные фабрики, а Роберт Оуэн открывал новые перспективы человеческого сотрудничества. Глазго гордился своими учеными, а Эдинбург пульсировал юристами, врачами и священнослужителями, которые были в тренде своего времени. В искусстве сэр Генри Рэберн писал портреты, которые сделали его Рейнольдсом Шотландии. В литературе Босуэлл опубликовал (1791) этот неиссякаемый источник восторга, «Жизнь Сэмюэла Джонсона»; а в Абботсфорде на Твиде, выступая посредником между древними врагами, распевая мелодичные песни и сочиняя всемирно известные романы, чтобы оплатить долги, лишь отчасти принадлежащие ему самому, жил лучший шотландец и джентльмен из всех.

Вальтер Скотт по своему темпераменту вполне мог стать лидером романтического расцвета британской литературы, ведь ему нравилось считать себя потомком шотландских пограничных вождей, чьи междоусобицы и войны служили возбуждающим материалом для баллад, которыми его кормили в детстве. Однако его ближайшими предками были эдинбургский солиситор и дочь профессора медицины Эдинбургского университета. Он родился там в 1771 году, один из двенадцати детей, шестеро из которых, по обычаю того времени, умерли в младенчестве. На восемнадцатом месяце жизни он заболел полиомиелитом, в результате чего навсегда остался хромым на правую ногу. Возможно, родственная немощь Байрона помогла Скотту сохранить нерушимую дружбу с младшим поэтом, несмотря на все расхождения в нравах и убеждениях.

После учебы в Старом колледже Эдинбурга Скотт начал пятилетнее обучение юриспруденции под руководством своего отца, а в 1792 году был принят в адвокатуру Шотландии. Брак с Шарлоттой Шарпантье (1797) и наследство, полученное от отца (1799), обеспечили ему неплохой доход. Он был общителен и симпатичен, приобрел много влиятельных друзей, благодаря которым в 1806 году был назначен клерком сессии в Эдинбурге. Должностные льготы и некоторые завещания родственников позволили ему пренебречь юридической практикой, а вскоре и вовсе отказаться от нее, чтобы потакать своим литературным пристрастиям.

Случайная встреча с Робертом Бернсом, увлечение «Реликвиями древнеанглийской поэзии» Томаса Перси и знакомство с лирикой, особенно с «Ленорой» Готфрида Бюргера, освежили его юношеский интерес к старым британским балладам. В 1802–03 годах он выпустил в трех томах «Менестрели шотландского пограничья». Вдохновленный этими оживленными рассказами, он попробовал свои силы в этой форме и в 1805 году выпустил «Повесть о последнем менестреле». Его продажа стала вехой в летописи британской поэзии. Когда в 1807 году он отправился в Лондон, то оказался властелином салонов. Он решил сделать литературу своей профессией и почти своим бизнесом и начал рискованно вкладывать свое время и деньги в сочинение, печать и издание.

В рифмованных октосиллабических двустишиях «Кристабель» Кольриджа он нашел легкую среду для своих стремительных романтических повествований о любви и войне, о тайнах и сверхъестественном, о шотландских легендах и истории. Он использовал это новое поле в своих романах «Мармион» (1808), «Леди озера» (1810), «Рокби» (1813) и «Владычица островов» (1815). Он не претендовал на звание великого поэта; он писал, чтобы развлечь публику, а не для развлечения муз, которые, в конце концов, устали от эпосов и гекзаметров. Его читатели следовали за ним, затаив дыхание, от рыцаря к прекрасной даме и к героическому поединку; и они с изюминкой распевали такие перемежающиеся песни, как «О, молодой Лохинвар вышел запада, / Через весь широкий Бордер его конь был лучшим».7 Затем, в 1813 году, Байрон выпустил «Гиаура» и «Абидосскую невесту», а в 1814 году — «Корсара» и «Лару». Скотт увидел, что его аудитория покидает границу ради восточных тайн и отчаянных мизантропов; он понял, что молодой лорд из Ньюстедского аббатства может перехитрить и обогнать лэрда из Абботсфорда; и в 1814 году, написав «Уэверли», он перешел от поэзии к прозе и добыл новую руду.

Это было очень кстати. В 1802 году он дал деньги Джеймсу Баллантайну, печатнику из Келсо, чтобы тот перевез свой пресс в Эдинбург; в 1805 году он стал частным партнером в типографии и издательской фирме Джеймса и Джона Баллантайнов; и отныне он договорился, что его сочинения, кем бы они ни издавались, будут печататься в типографии Баллантайна. На свои доходы и прибыль Скотт купил в 1811 году поместье Абботсфорд (близ Мелроуза), расширил его 110 акров до 1200 и заменил старый фермерский дом замком, дорого обставленным и прекрасно украшенным; это одна из достопримечательностей Шотландии. Но в 1813 году фирма Баллантайна обанкротилась, отчасти из-за того, что издавала в убыток различные проекты под редакцией Скотта. Он решил восстановить платежеспособность Баллантайнов с помощью займов у своих богатых друзей и доходов от своих произведений. К 1817 году фирма стала платежеспособной, и Скотт погрузился в одну из самых знаменитых серий романов в истории литературы.

Уэверли» был опубликован анонимно в 1814 году и заработал около двух тысяч фунтов стерлингов, большая часть которых вскоре была потрачена на Абботсфорд. Скотт скрывал свое авторство, считая, что клерку заседаний неприлично писать беллетристику на продажу. В прозе его перо двигалось почти так же быстро, как и в стихах. За шесть недель он написал «Гая Маннеринга» (1815); в 1816 году — «Антиквара»; в 1816–19 годах (под общим названием «Рассказы моего хозяина») он представил увлекательную панораму шотландских сцен — «Старый смертный», «Сердце Мидлотиана», «Ламмермурская невеста» и «Легенда о Монтрозе»; на одной из них Доницетти сделал еще одно состояние. Скотт много путешествовал по Шотландии, Англии и соседним островам; он называл себя скорее антикваром, чем романистом, и ему удавалось придать своим историям местный колорит и диалектический привкус, что приводило в восторг его шотландских почитателей. В романах «Айвенго», «Монастырь» и «Аббат», вышедших в 1820 году, средневековая Англия представлена не так реалистично, как в шотландских рассказах. В 1825 году Скотт отважился на средневековый Восток и в «Талисмане» дал столь лестное представление о Саладине, что благочестивые шотландцы начали сомневаться в ортодоксальности автора. Когда Джордж Элиот спросили, что первым пошатнуло ее христианскую веру, она ответила: «Вальтер Скотт».8

Те из нас, кто в юности наслаждался «Романами Уэверли», сейчас слишком увлеклись современным ритмом жизни, чтобы наслаждаться ими сегодня; но даже поспешное погружение в один из них — скажем, в «Сердце Мидлотиана» — возрождает в нас чувство, что человек, который мог создавать такие книги каждый год в течение десятилетия, должен был быть одним из чудес своего времени. Мы видим его в роли феодального барона в Абботсфорде (он был посвящен в рыцари в 1820 году), но при этом встречающего всех людей с добротой и простотой; самого знаменитого автора эпохи — известного от Эдинбурга до Санкт-Петербурга (где его почитал Пушкин), но при этом от души смеющегося, когда слышит сравнение себя с Шекспиром. Его стихи и романы стали мощным фактором романтического движения, хотя сам он не питал романтических иллюзий. Он разделял возрождение интереса к средневековым устоям, но при этом умолял шотландцев отбросить идеализацию своего жестокого феодального прошлого и приспособиться к Союзу, который постепенно сливал два народа в один. В старости его согревал торийский патриотизм, не признающий недостатков британской конституции.

Тем временем его печатники Баллантайны и издатель Арчибальд Констебл приближались к банкротству. В 1826 году они передали свои оставшиеся активы в суд, и сэр Уолтер, как партнер, стал отвечать за долги Баллантайнов. Теперь, наконец, Европа узнала, что автор романов Уэверли был лордом Абботсфорда. Суд разрешил ему сохранить дом и несколько акров земли, а также официальное жалованье клерка сессии, но все остальное имущество было конфисковано. Он все еще мог жить безбедно и продолжал писать роман за романом в надежде, что его доходы смогут аннулировать его долги. В 1827 году он отправил в печать трудоемкую «Жизнь Наполеона», которую один остроумец назвал «богохульством в десяти томах». Она лишила корсиканца почти всех добродетелей, но порадовала британскую душу и позволила умеренно сократить долги автора.

Качество оставшихся работ отражает его поспешность и беспокойство. В 1830–31 годах он перенес несколько инсультов. Он поправился, и правительство выделило фрегат, чтобы отправить его в круиз под средиземноморским солнцем; но новые инсульты вывели его из строя, и его поспешили вернуть, чтобы он мог умереть в своем любимом Абботсфорде (1832). Другой издатель, Роберт Каделл, взял на себя его оставшиеся долги (7000 фунтов стерлингов) и авторские права и сделал на этом целое состояние, ведь романы Вальтера Скотта оставались популярными до конца века. Вордсворт считал его «величайшим духом своего поколения».9

II. ИРЛАНДЦЫ

В Ирландии в 1800 году проживало около 4 550 000 человек, из которых 3 150 000 были римскими католиками, 500 000 — епископальными протестантами, а 900 000 (в основном в Ольстере) принадлежали к диссидентским протестантским сектам. В 1793 году католики получили право голоса, после чего они могли занимать большинство государственных должностей, но им по-прежнему не разрешалось занимать высшие посты, участвовать в судебных заседаниях и заседать в ирландском парламенте; фактически католикам было позволено выбирать среди протестантских кандидатов для управления католической Ирландией. Король или его министры назначали протестантского лорда-лейтенанта, или вице-короля, главным управляющим Ирландии и позволяли ему управлять бюрократией и в значительной степени ирландским парламентом с помощью подкупа и распределения или продажи покровительства.10