Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда Байрон добрался до Пизы, он уже почти изжил свою сексуальную историю, за исключением идеализирующих воспоминаний, как в эпизодах с Хайди в «Дон Жуане». В Пизе Тереза Гуиччоли жила с Байроном, но в уменьшающейся близости; большую часть времени он проводил со своими друзьями и друзьями Шелли. Для них он устраивал еженедельные обеды, на которых свободно обсуждались вопросы. Шелли посещал их, вежливо, но твердо отстаивал свою точку зрения в спорах, но ускользал до того, как начиналась сильная пьянка. Тереза пыталась наполнить свою спокойную жизнь содержанием, подружившись с Мэри Шелли и читая историю, чтобы не отставать от интеллектуальных интересов Мэри. Байрон не одобрял занятия Терезы, предпочитая женщин, чей интеллект был скромно подчинен их очарованию.

Он почти забыл Аллегру. Ее мать умоляла Мэри Шелли приехать во Флоренцию, чтобы присоединиться к ней в плане поездки в Равенну, похитить девочку и привезти ее в более здоровый климат и к более широкой жизни. Шелли отказалась это сделать. Затем пришло известие, что 20 апреля 1822 года пятилетняя Аллегра умерла от малярии в своем монастыре. Это событие стало причиной охлаждения дружбы Шелли с Байроном. Ранее этой весной он писал Ли Ханту: «Особые склонности характера лорда Байрона делают близкую и исключительную близость с ним, в которой я нахожусь… непереносимой для меня. В этом, мой лучший друг, я признаюсь и признаюсь тебе».139

Он пытался скрыть свой дискомфорт, поскольку уговорил Байрона пригласить Ханта приехать в Пизу и редактировать новый журнал «Либерал», который Байрон и Шелли планировали запустить в противовес консервативному «Квартальному обозрению». Байрон выслал разорившемуся Ханту двести пятьдесят фунтов; Хант с семьей отплыл из Лондона, надеясь добраться до Ливорно 1 июля 1822 года. Шелли обещал встретиться с ним.

Внешне первые шесть месяцев того рокового года были приятным временем для двух поэтов. Они почти ежедневно ездили вместе верхом и состязались в меткости в пистолетном клубе; Шелли почти сравнялся с Байроном в точности прицеливания. «Мое здоровье, — писал он Пикоку, — лучше; мои заботы легче; и хотя ничто не может излечить от чахотки мой кошелек, он все же тянется как бы к жизни в смерти, очень похожий на своего хозяина, и кажется, подобно кошельку Фортуната, всегда пустым, но никогда полностью не истощенным».140 В январе умерла теща Байрона, оставив ему (несмотря на разрыв с женой) недвижимость, которая приносила ему дополнительно три тысячи фунтов в год. Раскрасневшись, он приказал построить для себя в Ливорно шикарную яхту, назначил шкипером Джона Трелони, назвал ее «Боливар» в честь южноамериканского революционера и пригласил Шелли и его новых друзей Эдварда Уильямса и Томаса Медвина присоединиться к нему и Гамбасам в яхтенной прогулке предстоящим летом. Шелли и Уильямс совместно заказали небольшую парусную лодку длиной восемьдесят четыре фута и шириной восемь фунтов, которая была построена для них за восемьдесят фунтов. Трелони назвал ее «Дон Жуан», а Мэри переименовала в «Ариэль».141

Предвкушая лето, проведенное на лодках, Байрон снял виллу «Дюпюи» недалеко от Ливорно. Шелли и Уильямс арендовали для своих семей дом Casa Magni, расположенный недалеко от Леричи, на берегу залива Специя, примерно в сорока милях к северу от Ливорно. 26 апреля 1822 года Шелли и Уильямс перевезли свои апартаменты в Casa Magni и стали ожидать доставки яхты.

XV. ИММОЛАЦИЯ: ШЕЛЛИ, 1822

Только какой-нибудь поэтический транс мог выбрать для отдыха такое одинокое место или такую дикую природу. Casa Magni был достаточно большим для двух семей, но он был без мебели и приближался к распаду. С трех сторон его окружал лес, а спереди — море, волны которого иногда докатывались до двери. «Шторма и шквалы встретили наше первое прибытие, — вспоминала позже Мэри Шелли, — а туземцы были еще более дикими, чем само место. Если бы мы потерпели крушение на каком-нибудь острове Южных морей, мы вряд ли смогли бы почувствовать себя дальше от цивилизации и комфорта».142

12 мая «Ариэль» прибыл из Генуи. Уильямс, служивший в военно-морском флоте, и Шелли, все еще не умевшая плавать, были в восторге от яхты и провели много дней и вечеров, плавая вдоль побережья. Шелли редко бывал так счастлив и так хорошо себя чувствовал. Иногда к ним присоединялись женщины, но Мэри снова была беременна, часто болела и была несчастна, потому что муж не позволял ей видеть пронзительные письма отца.143

В доме или на корабле Шелли написал свою последнюю поэму, «Триумф жизни», которая оборвалась на 544 строке в результате его последнего путешествия. В ней нет триумфа, ибо она описывает процессию различных человеческих типов, все неудачники и разложившиеся, спешащие к смерти. В строке 82 тень Руссо поднимается, чтобы объяснить глупость цивилизации; он показывает знаменитых деятелей истории — Платона, Цезаря, Константина, Вольтера, Наполеона — пойманных в той же безумной погоне за богатством или властью; и рекомендует, как единственное спасение, возвращение к простой и естественной жизни.

Еще не достигнув тридцати лет, Шелли после мысли о самоубийстве 18 июня 1822 года написал Трелони:

Если вам встретятся ученые, способные приготовить пруссиковую кислоту или эфирное масло горького миндаля, я буду считать большой любезностью, если вы достанете для меня небольшое количество….. Я готов заплатить любую цену за это лекарство….. Мне нет нужды говорить вам, что в настоящее время у меня нет намерения покончить с собой, но, признаюсь, для меня было бы утешением иметь в своем распоряжении этот золотой ключ от палаты вечного покоя.144

Возможно, чтобы помочь своей больной жене, Шелли пригласил Клэр Клермонт приехать из Флоренции и провести лето в Casa Magni. Она приехала в начале июня, чтобы помочь Мэри пережить почти смертельный выкидыш. 22 июня Шелли, близкий к нервному срыву, пережил кошмар, настолько страшный, что с криком выбежал из своей комнаты к Мэри.

1 июля до них дошли новости о том, что Ли Хант с семьей добрался до Генуи и готовится покинуть ее на местном транспортном судне, чтобы присоединиться к Байрону в Ливорно. Шелли, желая поприветствовать своего верного друга, облегчить прием Байрона и укрепить угасающий интерес своего партнера к их новому журналу, решил сразу же отплыть на «Ариэле» вместе с Уильямсом в Ливорно. Мэри предчувствовала беду. «Я перезванивала Шелли два или три раза….. Я горько плакала, когда он уезжал».145

Ариэль» покинул Каса-Маньи в полдень 1 июля и благополучно добрался до Ливорно в девять вечера того же дня. Шелли радостно встретил Ханта, но был подавлен, узнав, что тосканские власти приказали Гамбам немедленно покинуть их территорию, а Байрон, решив последовать за Терезой, собирался вскоре покинуть Ливорно, чтобы присоединиться к ней в Генуе. Тем не менее Байрон согласился выполнить свое соглашение с Хантом, и Ханты заняли комнаты в Casa Lanfranchi в Пизе. Шелли проводил их до Пизы, посмотрел, как они устроились, и 7 июля поехал обратно в Ливорно.

Утро понедельника, 8 июля, он провел за покупками для семьи в Casa Magni. Уильямс убеждал его поторопиться, чтобы поймать благоприятный ветер, дувший тогда в сторону Леричи. Капитан «Боливара» Робертс предсказал шторм на вторую половину дня и посоветовал задержаться на день; Уильямс потребовал немедленного отплытия; Шелли согласился, и около половины первого того же дня «Ариэль» отплыл из Ливорно с Шелли, Уильямсом и молодым матросом Чарльзом Вивианом.

Около шести тридцати вечера на залив Специя обрушился сильный шторм с громом, ветром и дождем, и сотни судов поспешили войти в гавань. В Каса-Магни шторм был настолько сильным, что три женщины, с тревогой ожидавшие там, утешали себя мыслью, что оба мужа переждали бурю в Ливорно. Затем прошли вторник, среда и четверг. «Реальные страдания этих минут, — писала позже Мэри, — превосходят все вымыслы, которые когда-либо представляло самое пылкое воображение. Наше уединение, дикий характер жителей соседней деревни, непосредственная близость к неспокойному морю — все это навевало странный ужас на наши неопределенные дни».146 В пятницу пришло письмо от Ханта к Шелли, в котором были строки, повергшие в ужас ожидающих женщин: «Пожалуйста, расскажите нам, как вы добрались домой, ведь говорят, что после отплытия в понедельник у вас была плохая погода, и мы очень волнуемся». Джейн Уильямс и Мэри весь день ехали в Пизу. К полуночи они добрались до Каза Ланфранки, нашли там Байрона и Ханта и получили заверения, что Шелли и Уильямс покинули Ливорно в понедельник. Они ехали всю ночь и добрались до Ливорно в два часа ночи в субботу, 13 июля. Там Трелони и Робертс попытались успокоить их тем, что «Ариэль» может быть отнесен на Корсику или Эльбу. Байрон поручил Робертсу с помощью «Боливара» прочесать море и берег между Ливорно и Леричи. Трелони сопровождал Мэри и Джейн в тщетных поисках вдоль побережья в поисках признаков или известий о пропавших мужчинах. Он пробыл со скорбящими женщинами в Каса-Магни до 18 июля, а затем уехал, чтобы навести справки. 19 июля он вернулся к ним и как можно мягче сообщил, что трупы их мужей были найдены выброшенными на берег близ Виареджо 17 или 18 июля. (Примерно 30 июля в четырех милях к северу было найдено изуродованное тело Чарльза Вивиана, которое было похоронено на берегу). Он отвез Мэри и Джейн в Пизу, где Байрон предложил им комнаты в Casa Lanfranchi, но они поселились неподалеку. Мэри написала подруге: «Лорд Байрон очень добр ко мне и часто навещает нас вместе с Гиччоли».147

Тела уже были погребены туземцами в песках. Тосканские законы запрещали эксгумировать или перезахоранивать захороненные трупы, но Трелони знал, что миссис Шелли хотела, чтобы останки Шелли были захоронены рядом с останками их сына Уильяма в Риме. Он убедил тосканские власти разрешить эксгумацию при условии, что останки будут сожжены на берегу. Тела были изуродованы или съедены почти до неузнаваемости, но в одном пиджаке в одном кармане был найден томик Софокла, а в другом — томик Китса.148

15 августа Байрон, Хант и Трелони, а также чиновник карантина и английский офицер, капитан Шенли, стояли в стороне, пока отряд солдат сжигал останки Уильямса. На следующий день в местечке напротив Эльбы останки Шелли были эксгумированы и сожжены в присутствии Байрона, Ханта, Трелони и нескольких жителей соседней деревни. В пламя Трелони бросил ладан, вино и масло и произнес заклинания, приписывающие пепел «природе, которой он поклонялся».149 Байрон, не выдержав зрелища до конца, поплыл к Боливару. Через три часа почти все тело, за исключением сердца, исчезло. Трелони, ценой обожженной руки, выхватил сердце из огня. Гроб с прахом отвезли в Рим и похоронили на новом кладбище рядом со старым протестантским кладбищем, где покоились останки ребенка Уильяма. Сердце Шелли Трелони отдал Ханту, а тот — Мэри. После ее смерти в 1851 году пепел сердца был найден в ее экземпляре «Адонаиса».

XVI. ПРЕОБРАЖЕНИЕ: БАЙРОН, 1822–24 ГГ

В сентябре 1822 года Байрон и Гамбы переехали из Пизы в Альбаро, пригород Генуи. Несколько переездов телом, умом и настроением, которые он совершил после отъезда из Англии, утомили его, и он начал уставать даже от неустанной любви Терезы. Его острый взгляд и сардонический дух сняли покровы жизни и, по-видимому, не оставили никакой реальности, которая могла бы возбудить в нем идеализм или преданность. Он был самым известным из ныне живущих поэтов, но он не гордился своей поэзией; лихорадочные жалобы Чайльд Гарольда казались теперь нечеловеческими, а умный цинизм Дон Жуана оставлял автора и читателя голыми в разочарованном мире. «Мужчина, — чувствовал он теперь, — должен делать для человечества нечто большее, чем писать стихи».150 В Генуе он попросил своего врача сказать ему, «какой яд самый лучший и самый быстрый?».151

Греция предложила ему искупительную смерть. Она подчинилась туркам в 1465 году и погрузилась в дремоту под чужим господством. Байрон в «Чайльд Гарольде» (Канто 11, строки 73–84) призывал ее к восстанию: «Наследственные кабалы! Не знаете ль вы, / Кто, став свободным, сам должен нанести удар?» Греция восстала в 1821 году, но она была без оружия, без денег, без единства; она взывала о помощи к народам, которым передала свое богатое наследство. В Лондон был послан комитет для поиска средств; комитет отправил представителей в Геную с вызовом Байрону использовать часть своего богатства для содействия революции, которую он пытался вдохновить. 7 апреля 1823 года он заявил эмиссарам, что находится на службе у Временного правительства Греции.

Он преобразился. Теперь он был весь в действии. Цинизм уступил место самоотверженности, поэзия была отброшена, романтика перешла от рифмы к резолюции. Отложив немного средств для гуннов и, прежде всего, для Терезы, он посвятил остаток своего состояния греческой революции. Он поручил своим агентам в Лондоне продать все свое имущество в Англии, которое могло принести деньги, и прислать ему вырученные деньги. Он продал «Боливар» за половину его стоимости и нанял английское судно «Геркулес», чтобы доставить его, Пьетро Гамбу и Трелони в Грецию с пушками и боеприпасами, а также с медикаментами для тысячи человек на два года. Тереза Гуиччоли изо всех сил старалась удержать его при себе; он сопротивлялся ей с нежностью и утешался тем, что она и ее родители получили разрешение вернуться в свой дом в Равенне. Он сказал леди Блессингтон: «У меня предчувствие, что я умру в Греции. Я надеюсь, что это будет в бою, потому что это было бы хорошим завершением очень тяжелого существования».152

16 июля 1823 года «Геркулес» вышел из Генуи в Грецию. После изнурительных задержек он бросил якорь (3 августа) в Аргостолионе, порту Цефалонии, крупнейшего из Ионических островов. До Греции было еще пятьдесят миль, но Байрону пришлось провести там несколько месяцев; он надеялся присоединиться в Миссолонги к наиболее вдохновляющим греческим лидерам, но Марко Боццарис был убит в бою, Миссолонги находился в руках турок, а турецкие военные корабли контролировали все западные подступы к греческому материку. В начале декабря принц Александрос Маврокордатос отвоевал Миссолонги, а 29-го числа Байрон покинул Цефалонию. Полковник Лестер Стэнхоуп, агент греческого комитета, который собирал в Англии средства для помощи революции, писал из Миссолонги: «Все с нетерпением ждут прибытия лорда Байрона, как ждут прихода Мессии».153 После нескольких приключений и задержек юный спаситель достиг Миссолонги 4 января 1824 года и получил радостный прием от принца и людей, благоухающих золотом.

Маврокордатос поручил ему оплатить, снабдить и возглавить отряд из шестисот сулиотов — белликозных варваров, частично греков, частично албанцев. Его не вдохновил их внешний вид, и он знал, что греческие революционеры разделены на враждующие фракции под руководством лидеров скорее политических, чем военных. Тем не менее он был рад, что ему отвели активную роль, и не замедлил оказать помощь: одному только Маврокордатосу он выдавал около двух тысяч фунтов в неделю, чтобы поддерживать миссолонгийцев в тонусе и в тонусе. Тем временем он жил на вилле к северу от города и недалеко от берега, «на грани», по словам Трелони, «самого ужасного болота, которое я когда-либо видел». Сулиоты оказались беспорядочными и мятежными, больше желая получить его деньги, чем руководство; надежда молодого Лохинвара на военные действия должна была подождать, пока порядок и мораль не будут восстановлены. Трелони, никогда не умевший ждать, отправился искать приключений в другом месте. Только Пьетро Гамба оставался рядом с Байроном, с тревогой наблюдая за ним, видя, как тот теряет силы под воздействием жары, забот и малярийного воздуха.

15 февраля, посещая полковника Стэнхоупа, Байрон внезапно побледнел и упал на землю в конвульсиях, потеряв сознание и пуская пену изо рта. Придя в себя, он был доставлен на свою виллу. Вокруг него собрались врачи и поставили пиявки, чтобы пустить ему кровь. Когда их сняли, кровотечение не удалось быстро остановить, и Байрон потерял сознание от потери крови. 18 февраля его сулиоты снова взбунтовались, угрожая вторгнуться на его виллу и убить всех имеющихся там иностранцев. Он поднялся с постели и успокоил их, но его надежда повести их против турок при Лепанто угасла, а вместе с ней и мечта о плодотворной и героической смерти. Его утешило письмо от Августы Ли, в котором была приложена фотография его дочери Ады и описание привычек и темперамента ребенка, сделанное Аннабеллой. Его глаза на мгновение загорелись счастьем. Все нормальное было ему недоступно.

9 апреля он отправился на прогулку с Пьетро. На обратном пути они попали под проливной дождь, и вечером Байрона бил озноб и лихорадка. 11 апреля лихорадка усилилась, он лег в постель, почувствовал, что силы его иссякают, и понял, что умирает. Иногда, в последние десять дней, он думал о религии, но, «по правде говоря, — заметил он, — мне одинаково трудно понять, во что верить в этом мире, а во что нет. Существует так много правдоподобных причин, побуждающих меня умереть фанатиком, как и тех, что заставляют меня до сих пор жить вольнодумцем».154 Доктор Юлиус Миллинген, его главный врач, записал:

С бесконечным сожалением я должен констатировать, что, хотя я редко покидал подушку лорда Байрона во время последней части его болезни, я не слышал от него ни одного, даже самого незначительного, упоминания о религии. В какой-то момент я услышал, как он сказал: «Мне просить о пощаде?». После долгой паузы он добавил: «Давайте, давайте; никакой слабости! Давайте будем мужчиной до конца».

Тот же врач цитирует его слова: «Пусть мое тело не отправляют в Англию. Пусть мои кости лежат здесь. Положите меня в первом углу без помпезности и глупостей».155

15 апреля, после очередного приступа судорог, он позволил врачам снова взять у него кровь. Они взяли два фунта крови, а через два часа — еще один. Он умер 19 апреля 1824 года. Необычайно некомпетентное вскрытие показало уремию — ядовитое накопление в крови элементов, которые должны были выводиться с мочой. Признаков сифилиса не было, но было много свидетельств того, что причиной смерти стали многократные кровотечения и сильные слабительные средства. Мозг был одним из самых больших из когда-либо зафиксированных — 710 граммов, что превышает максимальную норму для нормальных мужчин.156 Возможно, годы сексуальных излишеств и чередование периодов обильного питания и безрассудных голоданий ослабили ресурсы организма против напряжения, тревоги и миазмов воздуха.

Весть о смерти достигла Лондона только 14 мая. Хобхауз принес ее Августе Ли; они вместе расстались. Затем Хобхаус обратился к проблеме тайных мемуаров Байрона. Мур продал их за две тысячи гиней Мюррею, который поддался искушению отправить их в печать, несмотря на предупреждение своего главного советника Уильяма Гиффорда, что (по словам Хобхауса) они «годятся только для борделя и обрекут лорда Байрона на вечную бесчестность, если будут опубликованы».157 Мюррей и Хобхауз предложили уничтожить рукопись; Мур протестовал, но согласился, чтобы миссис Ли приняла решение; она попросила сжечь ее, что и было сделано. Мур вернул Мюррею две тысячи гиней.