Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Манфред, конечно же, снова Байрон, теперь замаскированный под меланхоличного мизантропа в готическом замке. Чувствуя «сильное проклятие на своей душе» и размышляя о своих грехах, он вызывает ведьм из их альпийских логовищ и просит у них один дар — забвение. Они отвечают, что забвение приходит только со смертью. Он поднимается на Юнгфрау и видит в поваленном молнией сосновом дереве символ самого себя — «попорченный ствол на проклятой скале, которая лишь дает ощущение распада». Он ищет смерти, пытаясь прыгнуть со скалы; охотник останавливает его, приводит в горный домик, предлагает согревающее вино и спрашивает о причине его отчаяния. Манфред, приняв вино за кровь, отвечает словами, которые можно принять за признание в кровосмешении:

Он дает охотнику золото и уходит. Используя свою несанкционированную науку, он вызывает Астарту, в которой видит фигуру своей запретной любви. Его обращение к ней с просьбой простить его — «Астарта, возлюбленная моя, говори со мной!» — один из высоких полетов байронической страсти и чувств. Как и главные преступники в стране Луггнаггов, где живет Гулливер, он приговорен к бессмертию и считает это величайшим из возможных наказаний; он умоляет ее, используя ее мистическую силу, даровать ему смерть. Она уступает ему: «Манфртд, завтра закончится твоя земная жизнь». Присутствующая ведьма аплодирует его мужеству: «Он овладел собой и подчинил свою пытку своей воле. Если бы он был одним из нас, он был бы ужасным духом». Мильтоновский Сатана, возможно, оставил здесь один из многих отголосков в произведениях Байрона. — На слова аббата, который на следующий вечер пытается вернуть его к Христу, Манфред отвечает, что уже слишком поздно, и добавляет:

Словно бросая миру вызов, что самые мрачные подозрения в его адрес теперь признаны, Байрон отправил «Манфреда» в Англию, и Мюррей опубликовал его 16 июня 1817 года. Неделю спустя рецензия в одной из лондонских газет призвала покончить со всякой симпатией к Байрону, который «окрасил Манфреда в свои личные черты….. Манфред изгнал себя из общества, и что должно стать основанием для нашего сострадания к изгнаннику? Просто совершение одного из самых отвратительных преступлений. Он совершил инцест!»85

17 апреля 1817 года Байрон покинул Венецию, чтобы провести месяц с Хобхаузом в Риме. Нога помешала ему осмотреть музеи, но он увидел массивные реликвии классического Рима и посетил Помпеи; «Я стою руиной среди руин», — сказал Чайльд Гарольд.86 К 28 мая он вернулся в Венецию.

В декабре ему удалось после долгих испытаний продать аббатство Ньюстед и его земли за 94 500 фунтов стерлингов; он поручил своему лондонскому банкиру Дугласу Киннэрду оплатить все долги поэта и ежегодно высылать ему 3300 фунтов стерлингов из доходов от остатка имущества; в дополнение к этому он теперь был согласен получать оплату за свои стихи. Разбогатев, он купил роскошный дворец Мочениго на Большом канале. Населил его четырнадцатью слугами, двумя обезьянами, двумя мастифами и новой хозяйкой — Маргаритой Когни, гордой женой местного банкира. Он не был моногиничен: он хвастался тем, что в Венеции у него было двести женщин.87 20 января 1817 года он сообщил Киннэрду, что «по вечерам я иногда выхожу в свет и постоянно предаюсь соитию»; а 9 мая 1818 года он написал банкиру: «У меня целый мир блудниц».88 К середине лета он далеко ушел от божественности, описанной Стендалем за два года до этого; он располнел, его волосы поседели, и он выглядел старше своих тридцати лет. Шелли был потрясен, увидев его таким, когда они встретились снова.

X. ШЕЛЛИ ПАТЕР ФАМИЛИАС: 1816–18

8 сентября 1816 года Шелли, Мэри, их ребенок Уильям, его швейцарская няня Элиза Фогги и Клер Клермонт добрались до Англии. Все, кроме Шелли, отправились в Бат; он поспешил в Лондон, ожидая найти там пятьсот фунтов от своего отца. Но их не оказалось, и ему пришлось нарушить обещание отдать триста фунтов своему отчаявшемуся отцу-влюбленному. Годвин пришел в ярость; Шелли сбежал к своему беззаконному приятелю в Бат.

Там 26 сентября и 3 октября Мэри получила нежные письма от своей сводной сестры Фанни Годвин. Фанни родилась во Франции в 1794 году и была «родной» дочерью капитана Имлея и Мэри Уолстонкрафт. Она была удочерена Годвином после его женитьбы на ее матери. Несмотря на его доброту, она была несчастна под невольным присмотром его второй жены, миссис Клэрмонт. Ее письма свидетельствуют о нежной душе, мужественно переносящей несчастья, никого не винящей и робко стремящейся угодить. Мэри относилась к ней по-сестрински, но после того как Мэри и Клэр уехали с Шелли, у Фанни не осталось защиты от мачехи. Когда беглецы вернулись в Англию, их пошатнувшееся финансовое положение не способствовало пополнению их семьи Фанни. 12 октября Шелли принес Мэри и Клэр известие о том, что Фанни уехала в Суонси, уединилась в гостиничном номере и покончила с собой, приняв опиум.

Фурии не сжалились над Шелли. По возвращении в Англию он осведомился о своей жене, с которой все еще был связан законными узами. Он узнал, что она живет с отцом и регулярно получает четыреста фунтов в год. В ноябре он попытался навестить ее, но ему сказали, что она исчезла. 12 декабря 1816 года газета «Таймс» сообщила, что ее тело было найдено за два дня до этого на озере Серпентайн в Гайд-парке.

Стремясь получить опеку над своим потомством от Гарриет — дочерью Иантой и сыном Чарльзом — Шелли поспешил узаконить браком свой союз с Мэри (30 декабря 1816 года). В течение трех месяцев его претензии на детей тянулись в Канцлерском суде. Мэри заверила его, что будет «очень счастлива принять эти дорогие сокровища» — детей Гарриет — под свою опеку. Но отец и сестра Гарриет оспорили притязания Шелли на том основании, что он был ярым атеистом и неверующим в законный брак, бросил свою жену и сбежал с незамужней женщиной; такой человек, по их мнению, вряд ли сможет воспитать детей в духе, пригодном для жизни в Англии. Суд отклонил аргумент из области теологии, но признал другие и вынес решение против Шелли (март, 1817). Однако его выбор приемных родителей был одобрен судом, и он согласился вносить сто двадцать фунтов в год на их содержание.

Пока ее муж вел судебные тяжбы в Лондоне, Мэри присматривала за Клэр Клермонт, которая, будучи всего лишь девятнадцатилетней, родила (12 января 1817 года) дочь, которую в итоге назвали Аллегра. Письма Клэр к Байрону, написанные после отъезда из Швейцарии, остались без ответа, хотя письма Шелли были; мысль о том, что Байрон никогда не признает ребенка, приводила мать в отчаяние. Шелли обратился к Байрону за инструкциями, подчеркнув красоту Аллегры. Байрон согласился принять ребенка и заботиться о нем, если ее привезут к нему. Мэри усложнила ситуацию (сентябрь 1817 года), родив второго ребенка, которого окрестили Кларой Эвериной. Мать и ребенок болели, и вскоре все взрослые согласились, что семье нужны тепло, небо и фрукты Италии. 11 марта 1818 года они переправились во Францию и начали долгий путь в каретах до Милана.

После этого Шелли послал Байрону приглашение навестить Аллегру. Опасаясь, что это может привести к возобновлению связи с Клэр, Байрон отказался; вместо этого он предложил, чтобы ее няня отвезла ребенка в Венецию, и если план усыновления окажется удовлетворительным, мать сможет время от времени навещать Аллегру. Клэр неохотно согласилась. Байрон нашел девочку такой милой и очаровательной, что взял ее к себе во дворец; но Аллегра была так напугана его животными и наложницами, что Байрон вскоре заплатил Ричарду Хоппнеру, британскому консулу, и его жене, чтобы они взяли ребенка в свой дом.

Услышав об этом, Шелли и Клэр (оставив Мэри с детьми в Лукке) отправились в Венецию и нашли Аллегру в достаточно хорошем состоянии. Байрон радушно принял Шелли, прокатил его на гондоле до Лидо и пригласил его с семьей, Клэр и Аллегрой, оставаться сколько угодно на вилле Байрона, I Cappuccini, в Эсте. Мария приехала из Лукки с детьми, но Клара Эверина заболела по дороге и умерла в Венеции (24 сентября 1818 года). 29 октября, после месячного пребывания в I Cappuccini, они попрощались с Аллегрой и отправились на юг, в Рим.

XI. ШЕЛЛИ: ЗЕНИТ, 1819–21

Между приездом в Рим (1819) и воссоединением с Байроном в Пизе (1821) великими событиями в жизни Шелли стали его стихи. Вспышки высокого мастерства были и раньше, как, например, в «Королеве Маб», а затем в «Озимандиасе» (1817) — сонете компактной мысли и поразительной силы. В «Строках, написанных на Эуганских холмах» (1818) нет такой концентрации мысли и чеканности формы, а «Строки, написанные в унынии под Неаполем» (1818) слишком жалки, чтобы вызывать соболезнования; человек не должен носить свои обиды на рукаве. Но вот за три года появились «Прометей, не связанный», «Ода западному ветру», «К жаворонку», «Облако», «Эпипсихидион» и «Адонаис». Мы проходим мимо «Ченчи» (1819), в которой Шелли с некоторым успехом пытался соперничать с Джоном Уэбстером и другими елизаветинско-якобинскими драматургами в мрачной и кровавой истории кровосмешения и убийства.

Роман «Прометей, связанный», согласно предисловию автора, был написан в 1820 году в Риме, в банях Каракаллы. Он бросил вызов елизаветинцам, написав «Ченчи»; теперь он рискнул заглянуть в самую глубь своих амбиций, бросив вызов грекам. В «Прометее связанном» Эсхил показал «Предсказателя» как мятежного титана, прикованного к скале на Кавказе за то, что он открыл человечеству слишком много от древа познания. В утраченной части трилогии, по преданию, Зевс смирился и освободил Прометея от скалы и от орла, который по божественному повелению постоянно клевал печень героя, как сомнение — уверенность бунтаря. В «лирической драме» Шелли (как он ее называл) Зевс предстает в образе дряхлого старого бурбона, жестоко ответственного за несчастья человечества и неправильное поведение земли; Прометей поносит его со всей пылкостью оксфордского студента, созывающего епископов на отпевание бога. Затем титан сожалеет интенсивности своего проклятия: «Я не желаю, чтобы ни одно живое существо страдало от боли».89 Он возвращается к избранной им задаче — нести мудрость и любовь всему человечеству. Дух Земли, ликуя, приветствует его: «Ты больше, чем Бог, будучи мудрым и добрым».90

На протяжении всего первого акта речи терпимы, а лирика сопутствующих духов гремит стихиями, сверкает амброзийными метафорами и скачет на мелодичных рифмах. Но речи, теологические или атеологические, не являются молнией поэзии; оды становятся одиозными, а лирика теряет свою привлекательность, когда обрушивается на читателя сбивающим с толку изобилием; бесконечная красота становится скукой. Слишком многое в поэзии Шелли — это эмоции, запомнившиеся без успокоения. По мере продвижения мы чувствуем в этих стихах какую-то слабость, слишком много чувств на слишком мало поступков; слишком много настроений и линий сердец и цветов («Я как капля росы, которая умирает», — говорит Дух Земли91). Это стиль, который может украсить лирику, но замедляет драму, которая, по своему названию, должна двигаться вместе с действием; «лирическая драма» — это противоречие в терминах.

Напротив, «Ода западному ветру» (1819) будоражит нас на протяжении всего произведения, ведь ее мощное вдохновение сжато до семидесяти строк. Здесь богатство рифм Шелли не успевает приедаться; эмоции не распыляются, а сосредоточены на одной идее — что за зимой нашего недовольства может, как мы надеемся, последовать весна роста. Эта проверенная временем метафора неоднократно встречается у Шелли; она поддерживала его, когда мир его надежд и мечтаний, казалось, рушился перед наступлением опыта. Он молился, чтобы его идеи, как опавшие листья на ветру, сохранились и распространились через «воздушные заклинания его стихов». Они были таковы.

Эта ода, затрагивающая вершины поэзии, была «задумана и написана» (рассказывает Шелли) «в лесу, окаймляющем Арно близ Флоренции, и в день, когда бурный ветер… собирал пары, проливающиеся осенними дождями».92 Почему он покинул Рим? Отчасти потому, что ему нужно было либо уединиться, либо смириться с близостью британских туристов, которые считали его не великим поэтом, а прелюбодейным атеистом. Еще острее они с Мэри переживали смерть своего ребенка Уильяма (7 июня 1819 года), прожившего всего четыре года. Ни один из родителей так и не смог полностью оправиться от потери обоих детей в течение девяти месяцев. Среди каштановых волос Шелли появились седые, хотя ему было всего двадцать семь.

Похоронив Уильяма на английском кладбище в Риме, семья переехала на север, в Ливорно, англицкий Ливорно. Бродя по тамошнему саду, Шелли, как и любой поэт, почувствовал себя уязвленным при виде испуганного полета птиц при его приближении. Одна из них особенно очаровала его своим пением, когда парила. Вернувшись в свою комнату, он сочинил первую форму стихотворения «К жаворонку» с его навевающими задумчивость гекзаметрами. Эти воздушные строфы не обижают своими рифмами, ведь каждая строка согрета чувством и тверда мыслью.

2 октября 1819 года Шелли переехали во Флоренцию, где Мэри родила третьего ребенка, которого вскоре назвали Перси. Во Флоренции Клер Клермонт нашла работу гувернантки и наконец освободила Шелли от своей опеки. 29 октября 1820 года он перевез свою семью в отель Tre Palazzi в Пизе, где с ним произошло, пожалуй, самое странное приключение из всех.

Несмотря на постоянные болезни, он не утратил чувствительности к сексуальному притяжению, и когда ему попалась женщина не только красивая, но и несчастная, двойное влечение захлестнуло его. Эмилия Вивиани была девушкой из высокой семьи, которую против ее воли поместили в монастырь близ Пизы, чтобы сохранить ее девственность, пока ей не подыщут достойного мужа. Шелли, Мэри, а иногда и Клэр ходили к ней, и все были очарованы ее классическими чертами, скромными манерами и доверительной простотой. Поэт идеализировал ее, сделал объектом своих сновидений и изложил некоторые из них в сборнике Epipsychidion («К душе неповторимой»?), который был опубликован под псевдонимом в 1821 году. Несколько удивительных строк:

Очевидно, что юноша двадцати восьми лет находился в состоянии, благоприятствующем идеализации; наши законы и мораль не могут полностью регулировать наши железы, и если кто-то является гением или поэтом, он должен найти выход и облегчение в действии или искусстве. В данном случае недуг был излечен или искуплен стихотворением, колеблющимся между абсурдом и совершенством:

Может ли это быть «простым Шелли»? Бедная Мэри, предоставленная своему ребенку Перси и собственным мечтам, некоторое время не замечала этих излияний. Тем временем видение угасло, Эмилия вышла замуж и (по словам Мэри) вела с мужем «дьявольскую жизнь»;94 Шелли раскаялся в своем мелодичном грехе, а Мэри с материнским пониманием выхаживала его опустошенность.

Он пробудился к лучшей поэзии, когда узнал о смерти Китса (23 февраля 1821 года). Возможно, Эндимион ему не очень понравился, но «дикая критика», с которой «Квартальное обозрение» встретило главное произведение Китса, настолько возмутила его, что он призвал их общую Музу вдохнуть в него подходящую треноду. 11 июня он написал своему лондонскому издателю: ««Адонаис» закончена, и вы скоро ее получите. Она мало приспособлена для популярности, но, возможно, является наименее несовершенной из моих композиций».95 В качестве формы он выбрал трудную спенсеровскую строфу, которую Байрон недавно использовал в «Паломничестве Чайльд Гарольда», и работал над реквиемом со всей тщательностью скульптора, высекающего памятник другу; но требования жесткой формы придали некоторым из пятидесяти пяти строф искусственность, которую менее торопливое искусство могло бы скрыть. Тема слишком поспешно предполагает, что Китса убила рецензия, а скорбящий просит, чтобы «проклятие Каина озарило голову того, кто пронзил твою невинную грудь»;96 Но вскрытие Китса показало, что он умер от острого туберкулеза.

В последних строфах Шелли приветствует собственную смерть как благословенное воссоединение с неумирающими мертвецами:

XII. ЛЮБОВЬ И РЕВОЛЮЦИЯ: БАЙРОН, 1818–21 ГГ

Шелли сохранил разнообразные воспоминания о Байроне во время их последней встречи — его прекрасные манеры, откровенный разговор, щедрые порывы и его очевидное довольство унизительной распущенностью спутниц и куртизанок. «Итальянки, с которыми он общается, пожалуй, самые презренные из всех, что существуют под луной. Байрон знаком с самым низким сортом этих женщин, с теми, кого его гондольеры подбирают на улицах. Он позволяет отцам и матерям торговаться с ним за своих дочерей….. Но то, что он великий поэт, я думаю, доказывает его обращение к океану».99 Байрон прекрасно осознавал, что отказывается от английских нравов и вкусов; английский кодекс объявил его вне закона, и он отвергнет его в ответ. И все же в 1819 году он сказал другу: «Мне была противна и надоела жизнь, которую я вел в Венеции, и я был рад отвернуться от нее».100 Ему это удалось, благодаря помощи, терпению и преданности Терезы Гуиччоли.

Они впервые встретились во время ее визита из Равенны в Венецию в апреле 1819 года. Ей было девятнадцать лет, она была миниатюрна, красива, тщеславна, получила образование в монастыре, была сердечна и страстна. Ее муж, пятидесятивосьмилетний граф Алессандро Гиччоли, состоял в двух предыдущих браках и часто был погружен в дела. Именно для таких ситуаций существующий моральный кодекс итальянцев высшего класса позволял женщине иметь cavaliere servente — слугу-джентльмена, который всегда был готов восхититься, развлечь или проводить ее, а в награду поцеловать ей руку или что-то большее, если они были осторожны, а муж был занят или устал. Опасность дуэли была невелика, но иногда муж ценил помощь и на время отлучался. Так что графиня не стеснялась привлекать внимание к красивому лицу англичанина, его интригующему разговору и очаровательной хромоте. Или, по ее более поздним словам:

Его благородный и изысканно красивый облик, тон его голоса, манеры, тысяча очарований, окружавших его, делали его настолько непохожим и настолько превосходящим всех, кого я до сих пор видел, что невозможно, чтобы он не произвел на меня глубочайшего впечатления. С того вечера и в течение всего моего последующего пребывания в Венеции мы встречались каждый день.101