Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Во время всех своих странствий Шелли, кажется, никогда не думал о том, чтобы зарабатывать себе на жизнь. Возможно, он разделял мнение Вордсворта о том, что преданный поэт должен быть освобожден от трудов и забот, которые могут заглушить поэзию, живущую в его крови. Он не видел противоречия между своей пропагандой равных прав в республике и попытками получить свою долю богатства, завещанного дедом отцу. Он пополнял отцовскую ренту, продавая «пост-обиды» ростовщикам; так, в 1813 году он заложил две тысячи фунтов из ожидаемого наследства в обмен на шестьсот в руки.

Возможно, ростовщиков воодушевляли его хрупкое телосложение и постоянные болезни. Постоянные боли в левом боку (по словам его второй жены) «довели его нервы до такой степени чувствительности, что его взгляды на жизнь стали отличаться от взглядов человека, наслаждающегося здоровыми ощущениями». Совершенно мягкий и терпеливый в обращении, он страдал от сильной раздражительности, или, скорее, возбуждения, и его стойкость почти всегда была на пределе».68

Он решил, что сможет облегчить свои боли с помощью вегетарианской диеты. Эту надежду подтвердили эксперименты, описанные в книге Джона Ньютона «Возвращение к природе, или Защита вегетарианского режима» (1811). К 1812 году он и Гарриет стали убежденными вегетарианцами. К 1813 году он с таким энтузиазмом относился к тому, что она называла «пифагорейской системой».69 что вставил в свои заметки к «Королеве Маб» обращение ко всем и каждому:

Всем, что свято в наших надеждах на род человеческий, я призываю тех, кто любит счастье и истину, дать честное испытание растительной системе!.. Нет ни одной болезни, телесной или душевной, которую не смягчило бы безошибочно принятие растительной диеты и чистой воды, где бы ни был опробован эксперимент. Слабость постепенно превращается в силу, болезнь — в здоровье».70

В книге Vindication of Natural Diet (1813) он объяснил злые побуждения человека и большинство войн мясной диетой и призвал вернуться от торговли и промышленности к сельскому хозяйству:

При естественной системе питания нам не потребуются ни специи из Индии, ни вина из Португалии, Испании, Франции или Мадейры….. Дух нации, которая должна взять на себя инициативу в этой великой реформы, незаметно станет сельскохозяйственной; торговля, со всеми ее пороками, эгоизм, и коррупция, постепенно снизится; более естественные привычки будут производить более мягкие нравы.71

Странное стечение обстоятельств привело его вегетарианство к разрыву первого брака. Благодаря своему восхищению Джоном Ньютоном он познакомился с невесткой Ньютона, миссис Джон Бойнтон, вегетарианкой, республиканкой, очаровательной, несмотря на седые волосы, и способной вести образованную беседу на двух языках. В июне 1813 года Гарриет родила прелестную дочь, которую Шелли назвал Иантой; тем же летом он вместе с ними и сестрой Элизой переехал в Брэкнелл, приятное местечко в тридцати милях от Лондона. Вскоре после этого миссис Бойнтон сняла там дом и собрала вокруг себя кружок французских эмигрантов и английских радикалов, чьи взгляды на правительство и диету пришлись Шелли по душе. Все чаще он оставлял Гарриет и Ианту с Элизой и уезжал, чтобы насладиться обществом миссис Бойнтон, ее друзей и замужней дочери.

На его отношения с женой упало несколько теней. Похоже, он чувствовал определенную задержку в ее интеллектуальном развитии: она была все больше поглощена своим ребенком и не обращала внимания на политику, но при этом у нее появилась любовь к светским удовольствиям и изысканной одежде; отчасти ради нее он купил дорогую карету. В этот критический момент (26 мая 1813 года) он получил от отца уведомление, что если он не откажется от своего атеизма и не извинится перед хозяином своего колледжа в Оксфорде, то он лишит его наследства и прекратит всякую финансовую помощь. Рассчитывая на значительное наследство по достижении совершеннолетия (4 августа 1813 года), Шелли наделал долгов, которые заложили его будущее. Гарриет и Элиза запаниковали и, очевидно, задумались, не стоит ли Париж мессы. Шелли отказался отречься и продолжал посещать званые вечера миссис Бойнтон. Годвин прислал сообщение, что ему грозит арест со стороны кредиторов, и намекнул, что будет рад помощи. В июне 1814 года Гарриет вместе с ребенком переехала в Бат, очевидно, рассчитывая, что муж вскоре присоединится к ней. Шелли отправился в Лондон, снял комнату на Флит-стрит, пытался собрать деньги для Годвина и почти ежедневно обедал в доме философа на Скиннер-стрит. Там он познакомился с Мэри Годвин.

Она была тем самым ребенком, при рождении которого семнадцать лет назад погибла одаренная, но несчастная защитница прав женщины. Свежая юность Мэри, ее живой ум, бледное и задумчивое лицо, ее неприкрытое восхищение Шелли были слишком велики для поэта, которому еще не исполнился двадцать один год. И снова жалость смешалась с желанием. Он часто слышал о Мэри Уолстонкрафт и ее замечательной книге; здесь была ее дочь, которая, несчастная под властью суровой мачехи, часто уходила посидеть в одиночестве у могилы матери. Шелли чувствовал, что она, с ее двойным наследием чувствительности и интеллекта, была более тонкого ума и духа, чем Гарриет. Через неделю его охватила такая страсть, какой он, кажется, еще никогда не испытывал. 6 июля он попросил у Годвина руки его дочери. Изумленный философ осудил своего аколита как «развратника», запретил ему появляться в доме и отдал Мэри под опеку мачехи.72

Вскоре после этого Томас Лав Пикок нашел поэта почти в бреду в его комнате на Флит-стрит. «Ничто из того, что я когда-либо читал, ни в рассказах, ни в истории, не могло бы представить более яркий образ внезапной, бурной, непреодолимой… страсти, чем та, под воздействием которой я застал его, когда по его просьбе я приехал из деревни, чтобы зайти к нему….. Его глаза налились кровью, волосы и одежда были в беспорядке. Он взял бутылку лауданума и сказал: «Я никогда не расстаюсь с этим».73

Несмотря на все препятствия, Шелли договорился о встрече с Мэри на могиле ее матери. Он подавил ее сопротивление, рассказав, что Харриет изменила ему с неким мистером Райаном.74 Некоторое время он продолжал отрицать законность ребенка, которого носила Харриет (позже он заявил, что это его собственный ребенок). Она отвергла его обвинение, и друзья Шелли — Пикок, Хогг, Трелони и его издатель Хукхэм — поддержали ее; позже Годвин отверг это обвинение.75

Шелли написал Гарриет (все еще в Бате) и попросил ее приехать в Лондон. Она приехала (14 июля 1814 года) и была принята в доме своего отца. Поэт навестил ее там и нашел тревожно больной. Он умолял ее дать ему разлуку, но она отказалась. Вернувшись в свою комнату, он написал ей суматошное письмо, в котором предполагал некое соглашение:

Гарриет рассказала о себе в письме от 20 ноября 1814 года, адресованном Кэтрин Ньюджент:

Годвин сообщил некоторые подробности в письме Джону Тейлору от 27 августа 1814 года:

Джейн Клэрмонт была сводной сестрой Мэри, будучи дочерью второй миссис Годвин от предыдущего мужа. Первоначально она носила имя Клара Мэри Джейн, но предпочитала, чтобы ее называли Кларой, и стала Клэр или Клэр. Она родилась 27 апреля 1798 года, сейчас ей было шестнадцать лет, и она вполне осознанно нубильной. Талантливая и щедрая, чувствительная и гордая, она переживала под властью беспокойной и раздражительной матери и отчима, слишком обремененного и разорившегося, чтобы питать к ней любовь. Она обратилась к Мэри и Шелли с просьбой взять ее с собой. Они так и сделали, и 28 июля 1814 года все трое бежали из Лондона в Дувр, а оттуда во Францию.

20 августа паломники добрались до Люцерна. Там Шелли не нашел ни послания для себя, ни денег из Лондона. В его кошельке было всего двадцать восемь фунтов. С грустью он сказал своим товарищам, что должен вернуться в Англию и уладить свои финансовые дела. На лодках и каретах они поспешили на север и 13 сентября 1814 года снова оказались в Лондоне. Следующие двадцать месяцев он провел, скрываясь от кредиторов и собирая новые займы, чтобы прокормить себя, Мэри, Клэр и Годвина, который по-прежнему отказывался видеться с ним, но приветствовал денежные переводы. Тем временем Гарриет родила второго ребенка, Чарльза, Мэри — первого, Уильяма, а Клэр прыгнула в постель Байрона. Наконец умер дед поэта, оставив отцу Шелли, теперь уже сэру Тимоти Шелли, имущество стоимостью восемьдесят тысяч фунтов. Теперь Шелли был законным наследником, но не был признан отцом. Он предложил отказаться от своих прав в обмен на пожизненную ренту в тысячу фунтов; это было согласовано, и Шелли пообещал две сотни в год Гарриет. 4 мая 1816 года он, Мэри, Уильям и Клэр снова отправились в Дувр и Францию. За девять дней до них Байрон «отбросил пыль Англии от своих ног».

VIII. ШВЕЙЦАРСКИЙ ПРАЗДНИК: БАЙРОН И ШЕЛЛИ, 1816 ГОД

Оба поэта независимо друг от друга выбрали Швейцарию своим пристанищем, а Женеву — центром своих действий. Группа Шелли прибыла 15 мая и разместилась в пригородном Сешероне. Байрон и его свита сели в Остенде в роскошную карету, которую он приказал построить за пятьсот фунтов по образцу той, что использовал Наполеон и захватил при Генаппе в качестве трофея при Ватерлоо; в ней была кровать, библиотека и все удобства для обеда. Байрон специально осмотрел землю и остатки битвы; и, вероятно, в Брюсселе в тот же вечер сочинил строфы с 21 по 28, которые станут особенно памятными в Канто III «Паломничества Чайльд Гарольда».

Поздно вечером 25 мая он зарегистрировался в отеле Hotel d'Angleterre, расположенном в миле к северу от центра Женевы. В регистрационной книге ему потребовалось указать свой возраст, и он написал «100». Клер Клермон, которая с нетерпением проверяла прибывших, обнаружила это и послала ему записку, в которой сожалела о его возрасте и предлагала встретиться. 27 мая он столкнулся с Шелли, Мэри и Клэр на лодочной пристани; это была первая встреча поэтов. Байрон прочитал «Королеву Мэб», похвалил ее поэзию, но вежливо умолчал о политике; слишком многого следовало ожидать от двадцатичетырехлетнего юноши, чтобы он понял достоинства аристократии, хотя они могли бы согласиться с удобством наследования. Шелли до самого конца считал Байрона своим превосходством в поэзии.

4 июля он арендовал дом в Монталегре, в двух милях от Женевы, на южном берегу Женевского озера. 7 июля Байрон снял виллу Диодати, в десяти минутах ходьбы от Шелли. Они вместе арендовали небольшую парусную лодку, и обе семьи часто вместе плавали по озеру или проводили вечера за беседами на вилле Диодати. Там, 14 июня, Байрон предложил каждому написать историю о призраке. Они попытались; все признались в неудаче, кроме Мэри, которая в возрасте девятнадцати лет создала один из самых известных романов девятнадцатого века — «Франкенштейн, или Современный Прометей»; он был опубликован в 1818 году с предисловием Шелли. Помимо многих других примечательных особенностей, в нем были поставлены две проблемы, которые до сих пор представляют большой интерес: Может ли наука создать жизнь? И может ли она удержать свои силы от порождения зла, равно как и добра?

Байрон также предложил им с Шелли обогнуть озеро на своей скромной лодке, останавливаясь в исторических местах, особенно в тех, которые стали известны благодаря «Жюли, или Новой Элоизе» Руссо. Шелли согласился, хотя все еще не научился плавать. Они отправились в путь с двумя лодочниками 22 июня и за два дня добрались до Мейери (в Савойе). Там они остановились на том месте, где в романе Сен-Пре, изгнанный из Жюли, якобы написал на скалах ее имя. Возобновив плавание, поэты столкнулись с внезапным штормом; волны то и дело набегали на нос лодки, угрожая ее опрокинуть. Байрон позже вспоминал об этой сцене: «Я снял с себя пальто, заставил его снять свое и взяться за весло, сказав ему, что думаю… что смогу спасти его, если он не будет сопротивляться, когда я возьмусь за него….. Он с величайшим хладнокровием ответил, что у него и в мыслях нет спасаться, что у меня достаточно дел, чтобы спастись самому, и попросил не беспокоить меня».79

Шторм утих, поэты высадились и отдохнули, а на следующее утро посетили Шильон и замок, где Франсуа де Бонневар был заключен в тюрьму (1530–36) герцогом Лозаннским. В Кларенсе — Шелли держал в руках роман Руссо в качестве путеводителя — поэты прошли по земле, запомнившейся им как святилище французского романтизма. 27 июня они причалили в Уши, порту Лозанны; этой ночью Байрон написал «Шильонского узника» и набросал строфы о Руссо в «Чайльд Гарольде». 28 июня поэты посетили лозаннский дом, в котором Гиббон писал «Упадок и падение Римской империи». 1 июля странники вернулись в Монтальер и Диодати. В течение следующих двух недель Байрон писал третье канто «Паломничества Чайльд Гарольда», а Клер Клермон переписывала его для него, осознавая теперь один из немногих счастливых моментов в своей жизни.

Ее судьба была такова, что она принесла с собой несчастье. Ее открытая преданность Байрону породила швейцарские сплетни: мол, оба поэта живут в беспорядочных связях с двумя сестрами. Некоторые мнительные души называли Байрона и Шелли воплощенными дьяволами; а одна английская леди, путешествовавшая по Швейцарии, упала в обморок, когда Байрон появился в салоне мадам де Сталь в Коппете.80 Возможно, сплетники разделяли решимость Байрона прекратить отношения с Клэр. Он попросил Шелли больше не разрешать ей приезжать на виллу Диодати. Клэр, уже на третьем месяце беременности ребенком от Байрона, умоляла разрешить ей еще один визит, но ее отговорили.

24 июля Шелли взял Клэр и Мэри с собой в поездку в Шамони в Савойе. В тот день они потерпели неудачу, а на следующий день преуспели в попытке добраться до Мер-де-Глас. Возвращаясь в Швейцарию, они остановились в монастыре Шартрез в Монтенверсе. Под своей подписью в гостевой книге — раздраженный благочестивыми записями перед своей собственной — он написал по-гречески: «Eimi philanthropos demokratikos t'atheos te» (Я — человеколюбец, демократ и атеист).81 Когда Байрон вскоре после этого остановился на том же месте, он вычеркнул слово «атеос», опасаясь, что оно будет использовано против Шелли в Англии. Так и случилось.82

29 августа Шелли, Мэри и Клэр уехали в Англию. Байрон передал Шелли рукопись «Шильонского узника» и III и IV канты «Чайльд Гарольда» для передачи издателю Джону Мюррею. Сам Шелли, занятый Мэри и Клэр, привез только «Гимн интеллектуальной красоте» и оду «Гора Блан: Lines Written in the Vale of Chamouni [Chamonix]». Эта ода почти так же запутана, как и ледяные ручейки, которые вьются по горным склонам к Мер-де-Глас. Впечатления Шелли были столь многочисленны и разнообразны, что он не мог дать им четкого выражения; и хотя какое-то время он думал о возвышающейся массе как о голосе вордсвортовского Бога Природы, он вернулся к ощущению холодной безбрежности, презрительно молчащей перед всеми человеческими суждениями.

В «Гимне интеллектуальной красоте» также прослеживается влияние Вордсворта, но «предчувствия бессмертия» Шелли вскоре исчезают. Он задается вопросом, почему существует как тьма, так и свет, как зло, так и добро. Он мечтает о том, что человек еще может быть спасен благодаря углублению и расширению эстетического чувства, стремлению к прекрасному в мыслях и делах, а также в плоти и форме:

В конце концов попытки Вордсворта, Байрона и Шелли найти доброжелательного друга в природе потерпели крах перед ее спокойным нейтралитетом. Вордсворт капитулировал перед Англиканской церковью, Байрон и Шелли — перед отчаянием.

IX. УПАДОК В ВЕНЕЦИИ: БАЙРОН, 1816–18 ГГ

В сентябре 1816 года Хобхауз приехал из Англии и вместе с Байроном совершил обширное путешествие по Швейцарским Альпам. В октябре они пересекли их в Италии. Их хорошо приняли в Милане; образованные итальянцы почитали Байрона как величайшего из ныне живущих поэтов Англии и ценили его явное неприятие австрийского правления в Ломбардии. Он занял ложу в Ла Скала. Стендаль видел его там и описывал его с восторгом: «Я был поражен его глазами….. Я никогда в жизни не видел ничего более прекрасного и более выразительного. Даже сегодня, если мне приходит в голову мысль о том, какое выражение должен придать гению великий художник, передо мной сразу же возникает эта возвышенная голова….. Я никогда не забуду божественное выражение его лица; это был безмятежный воздух силы и гения».84

Поэт и его друг добрались до Венеции 16 ноября 1816 года. Хобхауз оставил его для спешного осмотра достопримечательностей, а сам вскоре отправился в Рим; Байрон снял жилье в боковой улочке у площади Сан-Марко и сделал любовницей жену своего хозяина, Марианну Сегати. Тем не менее он нашел время закончить «Манфреда» и (в сентябре 1818 года) начать «Дон Жуана», в котором он перешел от мрачной, романтической, самовлюбленной задумчивости к веселой, юмористической, реалистической сатире.