12 февраля Хобхауз отправился на встречу с Байроном. По дороге он услышал некоторые сплетни, циркулировавшие в лондонских светских и литературных кругах и намекавшие на то, что Байрон был жесток и неверен своей жене. Некоторые записи из дневника Хобхауса за этот день:
Видел миссис Л[иг] и Джорджа Б[ирона], кузена поэта, и узнал от них то, что, боюсь, является истинной правдой, что Б. был виновен в очень большой тирании, жестокости, обидах, пренебрежении и даже в настоящих преступлениях, например, сказал жене, что живет с другой женщиной… запирал двери, показывал пистолеты… во всем, в чем она [леди Байрон], кажется, считает его виновным, но они оправдывают его — как? говоря, что он безумен….. В то время как я слушал эти вещи, миссис Л. вышла и принесла весть о том, что ее брат горько плачет в своей спальне — бедный, бедный парень…..
Теперь я счел своим долгом сказать Байрону, что изменил свое мнение….. Когда я рассказал ему, что слышал на улицах в тот день, он был поражен — он слышал, что его обвиняют в жестокости, пьянстве и неверности. Я заставил его признать многое из того, что мне сказали утром, он был страшно взволнован — сказал, что разорен и вышибет себе мозги….. Иногда говорит: «И все же она любила меня когда-то», а в другое время — что рад избавиться от такой женщины — сказал, что если я уеду за границу, то он сразу же расстанется.42
Примерно в это время Байрон получил счет на две тысячи фунтов за карету, которую он купил для себя и своей жены. Он не мог погасить долг, и у него оставалось всего сто пятьдесят; тем не менее, со свойственной ему безрассудной щедростью, около 16 февраля 1816 года он послал Кольриджу сто фунтов.
22 февраля Аннабелла приехала в Лондон и рассказала доктору Стивену Лашингтону о том, что, по его мнению, разрыв отношений необходим. На той же неделе общественные сплетни упомянули миссис Ли и обвинили Байрона в содомии. Он понимал, что любой дальнейший отказ от спокойного расставания повлечет за собой судебный процесс, в результате которого Августа будет безвозвратно погублена. 9 марта он дал свое согласие и предложил отказаться от всех прав на состояние жены, которое приносило супругам тысячу фунтов в год; она согласилась, чтобы половина этой суммы выплачивалась ему ежегодно. Она пообещала публично возобновить дружбу с Августой и сдержала это обещание. Она не стала добиваться развода.
Вскоре после разлуки он сочинил стихотворение — «Прощай, и если навсегда, / Все равно прощай» — и послал его ей. Группа его друзей — Хобхауз, Скроп Дэвис, Ли Хант, Сэмюэл Роджерс, лорд Холланд, Бенджамин Констант — пришли к нему в комнату, чтобы заставить его забыть о крахе брака. В одиночестве и без приглашения падчерица Годвина Клэр Клэрмонт принесла ему весть о восхищении от поэта-соперника Перси Шелли и предложила свою персону в качестве бальзама на его раны. Он принял ее предложение, открыв долгую череду новых огорчений. 25 апреля 1816 года с тремя слугами и личным врачом он отплыл в Остенде, чтобы никогда больше не увидеть Англию.
V. ЮНОСТЬ ШЕЛЛИ: 1792–1811 ГГ
Перси похвалил своего деда, сэра Байше Шелли, за то, что тот «очень хорошо вел себя с тремя женами»; более того, «он законченный атеист и строит все свои надежды на уничтожении».43 Свое необычное «христианское» имя сэр Бисс взял из девичьей фамилии своей бабушки. У него была длинная родословная, которую он (как и Байрон) прослеживал до Нормандского завоевания; в этой выдающейся линии один Шелли был повешен за поддержку Ричарда II, другой — за заговор с целью убийства Елизаветы I. Сэр Байше сбежал со своей второй женой, похоронил ее и сбежал с третьей, которая происходила от сэра Филипа Сидни. Ее состояние приумножило состояние мужа и помогло ему получить баронетство в 1806 году. Он дожил до восьмидесяти трех лет, что очень раздражало его детей. Старшим из них был Тимоти Шелли, который прошел через Оксфорд и попал в парламент, где голосовал за умеренно либеральную линию вигов. В 1791 году он женился на Элизабет Пилфолд, женщине большой красоты, вспыльчивого характера и некоторого агностицизма,44 Все это проявилось в ее старшем сыне.
Перси Биш Шелли родился 4 августа 1792 года в семейном поместье, известном как Филд Плейс, — просторном доме и усадьбе неподалеку от Хоршема в Сассексе. Позже родились четыре сестры, а еще позже — брат. Перси воспитывался в тесном общении со своими сестрами; возможно, он перенял от них некоторые привычки нежности, возбудимости и воображения; к старшей из них он питал сильную привязанность.
В Итоне он испытывал муки оскорбленной гордости из-за пижонства. Он избегал большинства видов спорта, кроме гребли; к несчастью, он так и не научился плавать. Он быстро освоил латынь и превратил хулиганов в друзей, помогая им с уроками. Среди его внеклассного чтения было много таинственных и страшных историй, но также он наслаждался материализмом «De rerum natura» Лукреция, научностью «Естественной истории» Плиния, оптимизмом «Эскиза таблицы прогресса человеческого разума» Кондорсе и философским анархизмом «Исследования о политической справедливости» Годвина. Эта книга, писал он позже, «открыла мой ум для свежих и более широких взглядов; она существенно повлияла на мой характер; я стал после ее прочтения более мудрым и лучшим человеком. Я понял, что у меня есть обязанности, которые я должен выполнять».45
Во время каникул он в шестнадцатилетнем возрасте влюбился в кузину Гарриет Гроув, которая часто посещала Филд-Плейс. Между ними завязалась переписка, пыл которой в 1809 году привел их к взаимным обещаниям вечной верности. Но он признался ей в своих сомнениях относительно Бога; она показала его агностическое письмо своему отцу, который посоветовал ей отпустить Перси в плавание. Когда в январе 1811 года Харриет отдалась Уильяму Хейлеру, Шелли написал своему другу Томасу Джефферсону Хоггу письмо, достойное самых диких героев Байрона: «Она больше не моя, она отвращается от меня как деист, как то, чем она была раньше. О! Христианство, когда я прощаю это последнее, самое жестокое из твоих гонений, пусть Бог (если он есть) взорвет меня!..Разве самоубийство — это плохо? Прошлой ночью я спала с заряженным пистолетом и ядом, но не умерла».46
Тем временем (1810) он перешел из Итона в Университетский колледж Оксфорда. Он избегал его, за исключением пары ознакомительных ночей,47 сексуального разгула, который казался большинству студентов необходимым курсом к мужественности. Время от времени он слушал лекции донов, которые на шаг опережали его в латыни и греческом; вскоре он уже сочинял латинские стихи и никогда не забывал Эсхила. Его покои были захламлены разбросанными книгами и рукописями, а также абракадаброй любительской науки; во время одного эксперимента он чуть не взорвал свою комнату. Он верил, что наука переделает мир и человека. Он не интересовался историей, поверив на слово Вольтеру и Гиббону, что это в основном запись преступлений и глупостей человечества; тем не менее он с увлечением читал этих двух скептиков. Ему казалось, что у Лукреция и философов он нашел ответ на загадку Вселенной: это хореография атомов, следующих необходимым законам. Затем он открыл для себя Спинозу и истолковал его как монистического дуалиста, который рассматривал материю и разум как два аспекта одной божественной субстанции — нечто вроде разума во всей материи и нечто вроде материи, одевающей весь разум.
Он страстно любил читать. Его одноклассник Хогг описывал его как «имеющего книгу в руках в любое время; читающего… за столом, в постели, и особенно во время прогулки… не только в Оксфорде… на Хай-стрит, но и на самых людных улицах Лондона….. Я никогда не видел глаз, которые поглощали бы страницы с большей жадностью».48 Еда казалась ему пустой тратой времени, если она не сопровождалась чтением; и лучше всего была самая простая пища, хотя бы потому, что она меньше всего отвлекала от переваривания идей. Он еще не был вегетарианцем, но хлеб в одном кармане и изюм в другом казались ему вполне сбалансированной пищей. Однако он был сладкоежкой, смаковал мед на пряниках и любил украшать питьевую воду вином.49
В дни учебы в Оксфорде он предстает перед нами как высокий, стройный, сутулый комок нервов, теорий и аргументов; небрежно одетый и причесанный; без воротника рубашки и с распахнутым горлом; лицо почти по-женски светлое; глаза блестящие, но беспокойные; манеры неловкие, но учтивые. У него был организм поэта, чувствительный всеми нервными окончаниями, горячий от несдерживаемых чувств, восприимчивый к хаосу идей, но аллергичный к истории. У него был моральный кодекс поэта, естественно, подчеркивающий свободу личности и подозрительный к социальным ограничениям. Замечательными, по словам Хогга, были ночи в комнате Шелли, когда они читали друг другу стихи и философию, разрушали законы и вероучения, обменивались уверениями до двух часов ночи и сходились в одном — что Бога нет.
На эту тему молодые бунтари придумали коллаборацию, которую озаглавили «Необходимость атеизма». В то время этот термин был запрещен в вежливом обществе; джентльмены-скептики называли себя деистами и уважительно говорили о Боге как о непознаваемом духе, присущем природе как ее жизнь и разум. Сам Шелли впоследствии придет к такому мнению; но в смелой и нерасчетливой юности авторы предпочитали называть себя атеистами — как вызов табу и призыв к вниманию. Аргумент эссе заключался в том, что ни наши органы чувств, ни разум, ни история не раскрывают Бога. Органы чувств обнаруживают лишь материю, движущуюся по закону. Разум отвергает идею творца, создавшего вселенную из ничего. История не дает ни одного примера божественного действия или появления на земле божественной личности. Авторы не подписали свои имена, но на титульном листе приписали: «По недостатку доказательств, Атеист».
В газете «Oxford University and City Herald» за 9 февраля 1811 года была опубликована реклама памфлета. Она появилась 13 февраля, и Шелли сразу же разместил ее копии в витрине или на прилавке оксфордской книжной лавки. Преподобный Джон Уокер, член Нью-колледжа, увидел эту выставку и призвал книготорговца уничтожить все имеющиеся у него экземпляры; так и было сделано. Тем временем Шелли разослал копии многим епископам и нескольким университетским сановникам.50 Один из них принес памфлет магистру и стипендиатам Университетского колледжа. Те призвали Шелли предстать перед ними 25 марта. Он пришел, ему показали памфлет и спросили, является ли он его автором. Он отказался отвечать и выступил с призывом к свободе мысли и прессы. Ему было велено покинуть Оксфорд к следующему утру. Услышав об этом, Хогг признал себя соавтором и попросил о равном наказании; оно было удовлетворено. После обеда в колледже появилось объявление о том, что Шелли и Хогг исключаются «за непорядочность, выразившуюся в отказе отвечать на некоторые поставленные перед ними вопросы». В частном порядке хозяин отправил Шелли сообщение, что если ему будет трудно уехать в столь короткий срок, то просьба об отсрочке на несколько дней будет удовлетворена. Послание было проигнорировано. 26 марта Шелли и Хогг гордо выехали на верхней площадке вагона в Лондон.
VI. ПОБЕГ I: ШЕЛЛИ, 1811–12 ГГ
Они сняли комнату на Поланд-стрит, 15. Отец Шелли, приехавший в город на сессию парламента, пришел к ним и призвал отказаться от своих взглядов. Найдя Шелли непоколебимым, он велел ему отбросить Хогга как дурное влияние, вернуться в семейный дом и остаться там «под началом такого джентльмена, которого я назначу, и выполнять его указания и распоряжения». Шелли отказался. Отец уехал в гневе и отчаянии. Он признавал способности Шелли и надеялся, что тот займет почетное место в парламенте. Хогг уехал в Йорк изучать право. Вскоре средства Шелли закончились. Его сестры, которые в то время учились в школе миссис Феннинг в лондонском районе Клэпхэм, присылали ему свои карманные деньги. В мае его отец сдался и согласился выделять ему 200 фунтов стерлингов в год.
Среди сокурсниц его сестер в Клэпхэме была шестнадцатилетняя Гарриет Уэстбрук, дочь преуспевающего владельца таверны на Гросвенор-сквер. Когда она познакомилась с Перси, то была потрясена его родословной, беглостью языка, широтой его исследований и увлекательной девиантностью его взглядов. Вскоре она согласилась с тем, что Бог мертв, а законы — ненужная помеха. Она с нежным трепетом читала тексты мятежников, которые он ей одалживал, и переведенную классику, открывающую удивительную цивилизацию, которая никогда не слышала о Христе. Она пригласила его к себе домой. «Большую часть времени я провожу у мисс Уэстбрук», — писал Шелли Хоггу в мае 1811 года. Она читает «Философский словарь» Вольтера».51 Когда ее школьные товарищи узнали, что ее странная подруга — атеистка, они объявили ей бойкот, как уже пахнущей адом. Когда ее поймали с письмом от него, она была исключена.
В начале августа Шелли сообщила Хоггу: «Ее отец преследует ее самым ужасным образом, пытаясь заставить ее ходить в школу. Она спросила моего совета; ответ был — сопротивление, в то самое время, когда я тщетно пытался переубедить мистера Уэстбрука! И в результате моего совета она бросилась под мою защиту».52 Позже он вспоминал о результате: «Она явно привязалась ко мне и боялась, что я не отвечу на ее привязанность….. Невозможно было удержаться от того, чтобы не затронуть ее; я пообещал соединить свою судьбу с ее судьбой».53 По-видимому, он предложил союз свободной любви, она отказалась; он предложил брак, она согласилась. Ее отец не дал согласия. 25 августа пара сбежала, доехала на карете до Эдинбурга и там обвенчалась по обрядам шотландской церкви (28 августа 1811 года). Ее отец смирился со свершившимся фактом и назначил ей ренту в двести фунтов. Ее старшая сестра Элиза переехала жить к ней в Йорк и (Шелли признавался, что плохо разбирается в практических делах) взяла на себя управление средствами новой семьи. «Элиза, — сообщал он, — хранит наш общий запас денег, для надежности, в какой-нибудь дырке или уголке своего платья», и «раздает их по мере надобности».54 Шелли был не совсем доволен тем, что Элиза властвует над ним, но утешался покорностью Гарриет. «Моя жена, — писал он позже Годвину, — партнер моих мыслей и чувств».55
Гарриет и Элиза с Хоггом остались в Йорке, а Шелли отправился в Лондон, чтобы успокоить отца. Мистер Шелли прекратил выплачивать ему пособие, узнав о побеге; теперь он возобновил его, но запретил сыну когда-либо появляться в семейном доме. Вернувшись в Йорк, Шелли обнаружил, что его близкий друг Хогг пытался соблазнить Гарриет. Она ничего не сказала об этом мужу, но Хогг признался, был прощен и уехал. В ноябре троица отправилась в Кесвик, где Шелли познакомился с Саути. «Вот, — писал Саути (4 января 1812 года), — человек, который действует на меня так, как действовал бы мой собственный призрак. Он такой же, каким был я в 1794 году….. Я сказал ему, что вся разница между нами в том, что ему девятнадцать, а мне тридцать семь».56 Шелли нашел Саути приветливым и щедрым и с удовольствием читал стихи старшего. Через несколько дней он написал: «Я уже не думаю о Саути так высоко, как раньше. Надо признаться, что когда видишь его в кругу семьи… он предстает в самом приятном свете….. Как он испорчен миром, загрязнен обычаями; у меня разрывается сердце, когда я думаю, каким он мог бы быть».57
Он нашел успокоение в чтении «Политической справедливости» Годвина. Когда он узнал, что этот некогда знаменитый философ теперь живет в бедности и безвестности, он написал ему письмо с выражением поклонения:
Я занесла ваше имя в список почетных погибших. Я сожалел, что слава вашего существа покинула эту землю. Это не так. Вы все еще живы и, как я твердо уверен, заботитесь о благополучии человечества. Я только вступил на сцену человеческой деятельности, но мои чувства и мои рассуждения соответствуют вашим….. Я молод; я горячо люблю философию и истину….. Когда я приеду в Лондон, я разыщу вас. Я убежден, что мог бы предстать перед вами в таких выражениях, чтобы не показаться недостойным вашей дружбы….
До свидания. Я буду с нетерпением ждать вашего ответа.58
Ответ Годвина утерян, но мы можем судить о его характере по его письму от марта 1812 года: «Насколько я могу проникнуть в ваш характер, он представляется мне необыкновенным собранием прекрасных качеств, не лишенных, однако, существенных недостатков. Недостатки эти проистекают и всегда проистекали главным образом из того, что вы еще очень молоды и что в некоторых существенных отношениях вы недостаточно осознаете, что вы таковы». Он посоветовал Шелли не публиковать все излияния, а если он что-то опубликует, то не ставить под этим свое имя. «Жизнь человека, который так поступает [публикует и подписывает], будет состоять из сплошных опровержений».59
Шелли уже практиковал сдержанность, храня в рукописи или в некоторых частных печатных копиях свое первое важное сочинение — «Королева Мэб». «Оно было написано мной в восемнадцать лет — смею сказать, в достаточно буйном духе, — но… не предназначалось для публикации».60 В 1810 году он все еще был увлечен французскими философами; он предпослал поэме гневный девиз Вольтера «Écrasez l'infâme!» и позаимствовал многие идеи из книги Вольнея «Руины, или Размышления о революции империй» (1791).
В начале поэмы дева Ианта спит. Во сне к ней спускается с неба королева фей Маб, уносит ее к звездам и просит с этой точки зрения рассмотреть прошлое, настоящее и будущее земли. Перед ней проходит череда империй — Египет, Пальмира, Иудея, Греция, Рим… Переходя в настоящее, королева представляет себе короля (очевидно, принца-регента), который «раб даже самых низменных аппетитов»;61 Она удивляется, что ни один из несчастных, которые голодают, пока он пирует, «не поднимает руку, чтобы свергнуть его с трона»; и она добавляет ставший знаменитым приговор:
Королева также не любит торговлю и Адама Смита: «гармония и счастье человека уступают богатству наций»; «все продается, даже любовь».63 Она изображает сожжение атеиста; это пугает Ианту; королева успокаивает ее, заверяя: «Бога нет».64 Входит Ахасер, бродячий еврей, и ругает Бога Бытия за то, что Он наказывает миллиарды мужчин, женщин и детей на протяжении тысячелетий за непонятный грех одной женщины.65 (Байрон, возможно, нашел здесь предложения для своего «Каина»; Шелли послал ему частную печатную копию). Наконец королева рисует радужное будущее: любовь, не связанная законом, тюрьмы пустые и ненужные, проституция исчезла, смерть без боли. Затем она велит Янте вернуться на землю, проповедовать Евангелие всеобщей любви и неустрашимо верить в ее победу. Янта просыпается. — Это сильное стихотворение, несмотря на его юношеские мысли и иногда напыщенный стиль; в любом случае, это замечательное произведение для восемнадцатилетнего юноши. Когда в 1821 году без согласия поэта была опубликована «Королева Мэб», радикалы Англии приняли ее как свою заветную мечту. В течение двадцати лет пиратскими фирмами было выпущено четырнадцать изданий.66
После пребывания (февраль-март 1812 года) в Ирландии, где он с героической беспристрастностью работал как на католические, так и на пролетарские цели, Шелли и Гарриет отправились в Уэльс. Угнетенные тамошней нищетой, они отправились в Лондон, чтобы собрать средства для валлийских благотворительных организаций. Он воспользовался этой возможностью, чтобы засвидетельствовать свое почтение Годвину, который был так доволен им, что обе семьи часто принимали друг друга. После коротких ответных визитов в Ирландию и Уэльс молодая пара поселилась в Лондоне. Там, 24 марта 1814 года, чтобы застраховать законность сына и наследника, Шелли и Гарриет вновь обвенчались, теперь уже по обряду Англиканской церкви. За некоторое время до этого, в день ее рождения, он обратился к ней со стихотворным повторением своих клятв:
VII. ПОБЕГ II: ШЕЛЛИ, 1812–16 ГГ