Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Воодушевленный этими вигами, Байрон взялся за дело «луддитов», ломавших рамы в Ноттингемшире, своем собственном графстве. 20 февраля 1812 года палата общин приняла законопроект, согласно которому любой пойманный нарушитель рамок приговаривался к смерти. Мера перешла в Палату лордов, и 27 февраля Байрон поднялся, чтобы выступить против нее. Он заранее написал свое выступление на отличном английском языке и начал его в тоне скромности, ожидаемой от девичьей речи. Он признал, что некоторые рабочие были виновны в насилии, повлекшем за собой значительные материальные потери, и что разбитые машины в конечном счете могли бы стать благом для национальной экономики; но между тем они выгнали с работы сотни мужчин, которые временем и трудом приобрели навыки, внезапно ставшие бесполезными для содержания их семей; теперь они были сведены к нищете и благотворительности, и об их отчаянии и горечи можно было судить по их жестокости. По мере того как он продолжал, молодой оратор терял осторожность и поддержку, нападая на войну как на источник беспрецедентного несчастья среди английских рабочих. Лорды нахмурились и приняли законопроект. 21 апреля Байрон произнес вторую речь, осудив британское правление в Ирландии и призвав к эмансипации католиков по всей Британской империи; лорды похвалили его красноречие, отвергли его мольбы и записали его в политические невинности, бесполезные для его партии. Он отказался от политики и решил отстаивать свою правоту с помощью поэзии.

Через двенадцать дней после его девичьей речи первые два канта «Паломничества Чайльд Гарольда» были предложены публике. Их почти беспрецедентный успех — первое издание (пятьсот экземпляров) было распродано за три дня — вселил в автора уверенность, что он нашел средство более прочное, чем судебная речь. Теперь он с восторгом заявлял: «Однажды утром я проснулся и обнаружил, что стал знаменитым».12 Даже его старые враги из «Эдинбургского обозрения» хвалили его, и в знак благодарности он послал Джеффри извинения за то, что тот поносил его в «Английских бардах и шотландских обозревателях».

Теперь перед ним открывались почти все двери; почти каждая именитая хозяйка приглашала его; дюжина женщин, умилившись его красивым лицом, порхала вокруг него, надеясь завлечь молодого льва в свои разнообразные чары. Их не отталкивала его репутация сексуального прожорливого мужчины, а его титул лорда позволял считать его ценным призом для тех, кто не знал его долгов. Он наслаждался их вниманием, с готовностью возбуждаясь от их таинственного излучения. «Есть, — говорил он, — что-то очень смягчающее для меня в присутствии женщины — какое-то странное влияние, даже если человек не влюблен в нее, — которое я не могу объяснить, не имея очень высокого мнения об этом поле».13 Несмотря на весь свой скептический ум, он снова и снова поддавался магниту, которым каждая здоровая женщина является для любого здорового мужчины.

Одной из первых его завоевательниц была леди Кэролайн Лэмб (1785–1828). Дочь третьего графа Бессборо, она в двадцать лет вышла замуж за Уильяма Лэмба, второго сына лорда и леди Мельбурн. Прочитав «Паломничество Чайльд Гарольда», она решила встретиться с автором; но когда ее представили ему, она испугалась и быстро отвернулась от него как от «опасного знакомого». Отказ стимулировал его; когда они встретились снова, «он попросил разрешения увидеться со мной». Он пришел. Она была старше его на три года и уже матерью; но она была приятна и благоухала, к тому же она была наследницей большого состояния. Он приходил снова, почти каждый день. Ее муж, занятый своими делами, принимал его как британский эквивалент итальянского cavaliere servente. Он нравился ей все больше и больше; она приходила в его комнаты, открыто или переодевшись пажом; она писала ему страстные любовные письма. Некоторое время его температура росла вместе с ее темпераментом, пока он не предложил ей сбежать;14 Но когда ее мать и муж увезли ее в Ирландию (сентябрь 1812 года), он с готовностью смирился и вскоре был втянут в связь с леди Оксфорд.

На фоне таких экзальтаций Байрон сохранял некоторую стабильность, быстро написав беглым стихом серию восточных историй о приключениях, насилии и любви. Они не претендовали на величие; это были романтические фантазии, повторяющие путешествия поэта по Албании, Эпиру и Греции; они не требовали особых раздумий от автора и никаких от читателя, и продавались очень хорошо. Сначала вышла «Гиаура» в марте 1813 года; вскоре, в декабре, «Абидосская невеста», шесть тысяч экземпляров которой были раскуплены за месяц; еще лучше — «Корсар» (январь 1814 года), который потряс все прецеденты, продав десять тысяч экземпляров в день публикации; затем «Лара» (1815) и «Осада Коринфа» (1816). Издатель собрал свои гинеи и предложил долю Байрону, который, гордый как лорд, отказался брать плату за свои стихи.

Даже сочиняя эти истории о лихих разбойниках, автор уставал от своей беззаконной жизни. Он не мог продолжать баловаться, пока не истощит свое здоровье, прием и средства. Они с Хобхаузом поклялись избегать брака как тюрьмы для духа и плоти; теперь он размышлял, не является ли брак необходимым причалом для желаний, которые, вырвавшись на свободу, могут погубить не только человека, но и само общество. Он чувствовал, что его могут убедить отказаться от свободы ради стабильности и спокойствия или ради более надежного заработка, чем тот, который могло обеспечить его разрушающееся аббатство.

Аннабелла Милбэнк, казалось, отвечала всем его требованиям. Она обладала красотой и образованностью и была единственным ребенком в семье с солидным состоянием. Когда он впервые встретил ее 25 марта 1812 года в доме ее тети, леди Мельбурн, он был приятно поражен: «Черты ее лица были мелкими и женственными, хотя и не правильными. У нее была самая прекрасная кожа, какую только можно себе представить. Ее фигура была идеальной для ее роста, и в ней была простота, уединенная скромность… которая меня очень заинтересовала».15 Он не заговорил с ней, так как каждый ждал, что инициативу проявит другой. Но она тоже была заинтересована, так как в своем дневнике и письмах уделила некоторое время анализу его характера: «Язвительность духа… инакомыслие, жестокость его презрения….. Искренний и независимый…. Говорят, что он неверный, и я считаю это вероятным, исходя из общего характера его ума. Его поэма [Чайльд Гарольд] достаточно доказывает, что он способен на благородные чувства, но он удручает своей собственной добротой».16 Это была проницательная фраза; возможно, ей пришла в голову мысль о том, как интересно, хотя и опасно, было бы попытаться спасти этого чувствительного человека от его чувств, высвободить его застенчивые добродетели и, кстати, отбить молодого льва Лондона у всех тех женщин, которые были очарованы его скандальной репутацией.

Прошли месяцы, в течение которых леди Кэролайн Лэмб держала сцену. Затем это пламя было охлаждено Ирландским каналом; и 13 сентября 1812 года Байрон написал леди Мельбурн странное письмо, открывшее роковое направление в его жизни: «Я был, есть и буду, боюсь, привязан к… одной, которой я никогда не говорил много, но никогда не терял из виду;… на которой я хотел бы жениться, если бы не вмешался этот роман [с Лэмбом]….. Женщина, которую я имею в виду, — мисс Милбэнк….. Я никогда не видел женщины, которой бы я так дорожил».17 Леди Мельбурн, обрадованная, рассказала племяннице о признании Байрона и попросила рассмотреть возможность предложения. 12 октября мисс Милбэнк прислала ответ, достойный Талейрана:

Полагая, что он никогда не станет объектом той сильной привязанности, которая сделает меня счастливой в домашней жизни, я должна обидеть его любой мерой, которая хотя бы косвенно могла подтвердить его нынешние впечатления. Исходя из моего ограниченного наблюдения за его поведением, я склонен верить вашим убедительным свидетельствам в его пользу, и я охотно приписываю это скорее недостатку моих собственных чувств, чем его характеру, что я не склонен ответить на его привязанность». После этого заявления, которое я делаю с искренней печалью от мысли, что оно причиняет боль, я должен оставить наше дальнейшее общение на его усмотрение. У меня не может быть никаких причин для отказа от знакомства, которое делает мне честь и способно доставить столько разумного удовольствия, кроме страха невольно обмануть его».18

Байрон, не испытывавший никакой особой тяги к этой ученой и добросовестной даме, воспринял отказ дружелюбно и с легкостью нашел утешение в объятиях графини Оксфордской, затем леди Фрэнсис Уэбстер, а параллельно — своей сводной сестры Августы Ли. Она родилась в 1783 году и была старше своего сводного брата на пять лет. К этому времени (1813 год) она уже шесть лет была замужем за своим первым кузеном, полковником Джорджем Ли, и имела троих детей. В это время она приехала в Лондон из своего дома в Сикс-Майл-Боттом, Кембриджшир, чтобы попросить у Байрона финансовой помощи в трудностях, вызванных проигрышами и длительными отлучками ее мужа на ипподромах. Байрон не мог дать ей много, поскольку его доход был нестабильным, но он развлекал ее дружеской беседой и узнал, что она женщина.

Ей было тридцать лет, она не совсем та femme de trente ans, которую восхвалял Бальзак, поскольку ей не хватало интеллектуального уровня и живости; но она была ласковой, уступчивой, возможно, немного потрясенной славой брата и склонной давать ему все, что только можно. Длительная разлука с ним, дополненная пренебрежением мужа, оставила ее эмоционально свободной. Байрон, опрометчиво отбрасывавший все моральные табу, которые не выдерживали проверки его юным разумом, задавался вопросом, почему бы ему не спариться с сестрой, как это делали фараоны. Более поздние события указывают на то, что сейчас или вскоре у него были сексуальные отношения с Августой.19 В августе 1813 года он задумал взять ее с собой в средиземноморское путешествие.20 Этот план провалился, но в январе он отвез ее в Ньюстедское аббатство. Когда 15 апреля 1814 года Августа родила дочь, Байрон написал леди Мельбурн, что «если это обезьяна, то это, должно быть, моя вина»; сама малышка, Медора Ли, стала считать себя его дочерью.21 В мае он послал Августе три тысячи фунтов стерлингов, чтобы расплатиться с долгами ее мужа. В июле он был с ней в Гастингсе. В августе он отвез ее в свое аббатство.

В то время как он все больше и больше сближался со своей сводной сестрой, мисс Милбэнк присылала ему письма, растущая сердечность которых побудила его сделать запись в дневнике под 1 декабря 1813 года:

Вчера очень милое письмо от Аннабеллы, на которое я ответил. Какая странная ситуация и дружба у нас! Без единой искры любви с обеих сторон….. Она очень превосходная женщина, и очень мало избалованная, что странно для наследницы — девушки двадцати лет — пэрэссы, которая должна быть в своем праве — единственного ребенка, и саванта, которая всегда шла своим путем. Она поэтесса, математик, метафизик, но при этом очень добрая, щедрая и нежная, без особых претензий. Любой другой вскружил бы голову ее приобретениями, а десятая часть ее достоинств22

Словно прочитав это удивительное признание, в 1814 году ее письма становились все более нежными: она уверяла его, что у нее нет сердца, просила прислать его фотографию и подписывалась «С любовью». Тая в ее эпистолярном тепле, он написал ей 10 августа: «Я любил, люблю и буду любить тебя». Она ответила, что не годится для брака, поскольку поглощена философией, поэзией и историей.23 В ответ на этот вызов 9 сентября он отправил ей второе предложение, довольно беспристрастное, как в шахматной партии. Если она снова откажется, он планировал уехать с Хобхаузом в Италию. Она согласилась.

К своей судьбе он относился попеременно: страх, что он теряет свободу, к которой привык в дружбе, сексе и идеях; надежда, что брак спасет его от запутанной паутины опасных и унизительных союзов. Он объяснял своим друзьям: «Я, конечно, должен исправиться, исправиться основательно….. Она такой хороший человек». А своей невесте: «Я хочу быть хорошим….. Я буду таким, каким ты захочешь меня сделать».24 Она благочестиво приняла свою задачу. Эмили Милнер она писала, примерно 4 октября 1814 года:

Истинный характер лорда Байрона следует искать не в большом мире, а у самых близких ему людей — у несчастных, которых он утешал, у бедных, которых он благословлял, у иждивенцев, для которых он был лучшим из хозяев. Боюсь, что за его уныние я слишком ответственен за последние два года. У меня есть спокойствие и глубокая уверенность — уверенность в Боге и человеке.25

Когда пришло время Байрону отправиться к семье Аннабеллы в Сихем (близ Дарема) и взять ее в жены, его мужество угасло. По дороге он задержался в доме Августы и написал невесте письмо, в котором отказался от помолвки. Августа убедила его уничтожить письмо,26 и принять брак как спасительную связь. 29 октября он отправился в Сихэм вместе с Хобхаусом, который отметил в своем дневнике: «Никогда еще влюбленный не торопился». Жених нашел семью невесты радушной, надел свои лучшие манеры, чтобы угодить им, и 2 января 1815 года повел ее к алтарю.

IV. ИСПЫТАНИЕ БРАКОМ: БАЙРОН, 1815–16 ГГ

После церемонии они поехали в хмурый зимний день, чтобы провести медовый месяц в Халнаби-Холл, в пригороде Дарема. Ему было уже почти двадцать семь, ей — двадцать три. За плечами у него было восемь с лишним лет безответственного и почти беспорядочного секса, и он редко связывал соитие с любовью. Согласно сообщению Мура о фрагменте, который он увидел в мемуарах Байрона (сожженных в 1824 году), муж не стал дожидаться ночи, чтобы окутать их консумацию; он «имел леди Байрон на диване перед ужином в день их свадьбы».27 После ужина, если мы можем доверять его воспоминаниям, он спросил ее, намерена ли она спать с ним в одной постели, и добавил: «Я ненавижу спать с любой женщиной, но вы можете, если захотите».28 Он согласился, но позже рассказал Хобхаусу, что в ту первую ночь «его охватил внезапный приступ меланхолии, и он покинул свою постель». На следующий день (утверждала жена) «он встретил меня с отвращением и произнес слова убийственной иронии: «Теперь уже слишком поздно; дело сделано, и его не исправить». «29 Ему передали письмо от Августы Ли; он прочитал Аннабелле его надпись: «Дорогая, первая и лучшая из людей».30 По воспоминаниям жены, он жаловался, «что если бы я вышла за него замуж двумя годами раньше, то избавила бы его от того, чего он никогда не сможет себе простить. Он сказал, что может рассказать мне, но это был секрет другого человека…. Я спросила… знает ли [Августа] об этом. Он выглядел испуганным».31 Однако Аннабелла, похоже, не подозревала Августу в это время.

После трех недель, проведенных в Халнаби-Холл, молодожены вернулись в Сихем, чтобы погостить у семьи Милбэнк. Байрон освоился и стал нравиться всем, включая жену. Через шесть недель он начал тосковать по оживленному Лондону и голосам друзей. Аннабелла согласилась. В Лондоне они поселились в роскошных комнатах на Пикадилли-террас, 13. На следующий день после их приезда пришел Хобхауз, и Байрон вновь обрел хорошее настроение. «В течение десяти дней, — вспоминала его жена, — он был добрее, чем я когда-либо видела его».32 Возможно, в знак благодарности или опасаясь одиночества, она пригласила Августу провести с ними некоторое время. Августа приехала в апреле 1815 года и оставалась до июня. 20 июня Джордж Тикнор, американский историк испанской литературы, посетил новую семью и дал вполне благоприятный отчет о поведении Байрона. По этому случаю в дом вошел дядя Аннабеллы с радостным известием, что Наполеон только что потерпел поражение при Ватерлоо. «Я чертовски сожалею об этом», — сказал Байрон.

Он возобновил написание стихов. В апреле 1815 года он вместе с двумя еврейскими композиторами выпустил «Еврейские мелодии», для которых они написали музыку, а он — слова. Несмотря на цену в гинею, совместная работа вскоре разошлась тиражом в десять тысяч экземпляров. Мюррей выпустил издание одних только стихов, и оно тоже нашло широкий сбыт. В октябре Байрон закончил «Осаду Коринфа»; леди Байрон сделала для печатника честную копию. «Аннабелла, — рассказывал Байрон леди Блессингтон, — обладала таким самообладанием, равного которому я никогда не видел….. Это произвело на меня обратный эффект».33

У него было некоторое оправдание раздражительности. Предполагая продать Ньюстедское аббатство, он снял дорогое жилье для себя и жены и щедро обставил его; но продажа сорвалась, и Байрон оказался буквально в осаде. В ноябре 1815 года в квартиру вошел судебный пристав, наложил аресты на мебель и пригрозил, что будет ночевать там, пока Байрон не заплатит по счетам. Богатые родители Аннабеллы, по мнению Байрона, должны были вносить более щедрый вклад в расходы нового брачного союза.

Его переживания придавали даже приступам нежности горечь и мрачность. «Если бы какая-нибудь женщина могла сделать брак для меня невыносимым, — говорил он жене, — ты бы сделала это». Но затем: «Я верю, что ты будешь любить меня до тех пор, пока я тебя не побью». Когда она выразила надежду и веру в то, что он научится любить ее, он повторил: «Теперь уже слишком поздно. Если бы ты взяла меня два года назад… Но это моя судьба — губить всех, к кому я приближаюсь».34 Получив место в правлении театра «Друри-Лейн», он вместе с Шериданом и другими много пил и затащил одну из актрис в постель.35 Аннабелла обратилась к Августе с просьбой снова приехать и помочь ей справиться с ним; Августа приехала (15 ноября 1815 года), упрекнула брата и оказалась вместе с Аннабеллой жертвой его гнева. «Августа прониклась жалостью к своей невестке».36

На протяжении почти всех этих трудных месяцев леди Байрон вынашивала его ребенка. 10 декабря 1815 года она родила дочь, которую назвали Августой Адой — впоследствии просто Адой. Байрон обрадовался, полюбил младенца и, мимоходом, мать. «Моя жена, — писал он Хобхаузу в том же месяце, — само совершенство — лучшее из всех дышащих существ. Но учтите, что я говорю — не женитесь».37 Вскоре после рождения Ады его ярость вернулась. В одной из истерик он бросил в камин драгоценные часы, которые носил с детства, а затем разбил их кочергой.38 3 января 1816 года, согласно рассказу Аннабеллы отцу, Байрон пришел к ней в комнату и с «немалой жестокостью» рассказал о своих похождениях с театральными женщинами. 8 января она обратилась к доктору Мэтью Бейли, чтобы узнать, насколько Байрон вменяем; тот пришел, посмотрел на поэта в клетке, но отказался дать заключение.

По всей видимости, Байрон согласился, чтобы Аннабелла вместе с ребенком отправилась погостить к своей матери, леди Милбэнк, урожденной Ноэль, в поместье Ноэль в Киркби, Лестершир. Рано утром 15 января она уехала с Адой, когда Байрон еще спал. В Вобурне она остановилась, чтобы послать ему странную записку с увещеваниями, но с приглашением:

ДАРЭСТ Б.: Ребенок вполне здоров и лучше всех путешествует. Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете и помните мои молитвы и наставления. Не предавайся отвратительному ремеслу стихосложения, не употребляй бренди, не делай ничего и никого, что не является законным и правильным. Хотя я и ослушалась, написав тебе, позволь мне услышать о твоем послушании в Киркби. С любовью к вам Ада и я.

PIP39

Из Киркби она снова написала ему письмо, с юмором и нежностью, сообщив, что ее родители с нетерпением ждут встречи с ним. В тот же день она написала Августе (которая все еще была с Байроном) письмо с рекомендацией леди Милбэнк разбавить лауданум (опиум) Байрона на три четверти водой.

Постепенно, а затем и полностью, Аннабелла рассказала родителям, как, по ее мнению, Байрон с ней обращался. Потрясенные, они настаивали на ее полном разрыве с мужем. Леди Милбэнк поспешила в Лондон, чтобы проконсультироваться с медицинским экспертом, наблюдавшим за поведением Байрона; если ей удастся установить, что Байрон невменяем, брак может быть аннулирован без согласия Байрона. Эксперт сообщил, что не видел признаков безумия у поэта, но слышал о некоторых невротических вспышках, например, когда Байрона охватил судорожный припадок во время его энтузиазма по поводу актерской игры Эдмунда Кина. Аннабелла послала матери предостережение не впутывать в это дело Августу Ли, поскольку Августа была для меня «самым верным другом». Я очень боюсь, что многие могут счесть ее причиной разлуки, и это было бы жестокой несправедливостью».40

2 февраля 1816 года отец Аннабеллы, сэр Ральф Милбэнк, направил Байрону предложение о мирном расставании. Поэт вежливо ответил, что не видит причин, по которым жена, еще недавно посылавшая ему слова любви, должна была так резко изменить свое мнение. Он написал Аннабелле, спрашивая, добровольно ли она согласилась на поступок отца. Его письмо повергло ее в «страдание и муки», но родители не позволили ей ответить. Августа добавила свой призыв пересмотреть решение, на что Аннабелла ответила: «Я лишь напомню лорду Байрону о его явном непреодолимом отвращении к супружеской жизни, а также о желании и решимости, которые он выражал с самого ее начала, освободиться от этого рабства, считая его совершенно невыносимым».41