Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мы не видим, чтобы он искал утешения в религии, когда мир любви вокруг него начал рушиться. В 1829 году Дороти перенесла тяжелый приступ каменной болезни, который навсегда ослабил ее здоровье и дух. Дальнейшие приступы повредили ее нервную систему; после 1835 года она потеряла возможность пользоваться ногами, а ее память отказала, за исключением событий далекого прошлого и стихов брата, которые она все еще могла декламировать. Следующие двадцать лет она оставалась в семье беспомощной и тихо помешанной, молча сидела в кресле у камина и терпеливо ждала смерти. В 1835 году Сара Хатчинсон умерла, и Вордсворт остался с женой Мэри заботиться о сестре и своих детях. В 1837 году ему еще хватило стойкости, чтобы вместе с вездесущим Робинсоном совершить шестимесячное путешествие по Франции и Италии. В Париже он снова встретил Аннет Валлон и свою дочь Каролину, теперь уже надежно обвенчанную.

Он умер 23 апреля 1850 года и был похоронен среди своих соседей на церковном дворе в Грасмире. Дороти прожила еще пять лет, за ней терпеливо ухаживала Мэри, которая уже почти ослепла. Сама Мэри умерла в 1859 году, в возрасте восьмидесяти девяти лет, после долгих лет добросовестного выполнения своих обязанностей. Должно быть, в Вордсворте было что-то большее, чем его поэзия, чтобы завоевать прочную любовь таких женщин. Их и таких, как они, в миллионах домов, следует помнить как часть картины Англии.

ГЛАВА XXII. Поэты-бунтари 1788–1824 гг.*

I. ПОТУСКНЕВШАЯ СЕРИЯ: 1066–1809 ГГ

Чтобы понять Байрона, мы должны знать историю и характер его предков, чья кровь текла в его жилах как лихорадка. Часть этой крови, как и его фамилия, возможно, пришла из Франции, где история помнит несколько Биронов; сам Байрон с гордостью упоминает в «Дон Жуане» (Канто x, строка 36) предполагаемого прародителя, Радульфуса де Буруна, как пришедшего в Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем. В двенадцатом веке Буруны стали Байронами. Некий сэр Джон Байрон так хорошо служил Генриху VIII, что после роспуска монастырей король передал ему за символическую сумму аббатство (основанное около 1170 года) и земли «позднего монастыря и приорства Ньюстед… в нашем графстве Ноттингем».1 После этого несколько баронств Байронов сыграли незначительные роли в английской истории: поддерживали королей Стюартов, последовали за Карлом II в изгнание, лишились аббатства Ньюстед и вернули его себе при Реставрации.

Двоюродный дед поэта Уильям, пятый лорд Байрон (1722–98), красивый и безрассудный, служил на флоте; заслужил прозвище «Злой лорд», живя в аббатстве как грабитель; растратил большую часть своего состояния; убил своего родственника Уильяма Чаворта на импровизированной дуэли в затемненной комнате таверны; был отправлен в Тауэр по обвинению в убийстве; был судим Палатой лордов (1765), объявлен «не виновным в убийстве, но виновным в непредумышленном убийстве»; удалился в аббатство и прожил там в мрачном уединении до самой смерти.

Его брат Джон Байрон (1723–86) стал мичманом, потерпел кораблекрушение и опубликовал «Повествование», из которого его внук взял яркую сцену кораблекрушения в «Дон Жуане». Командуя кораблем «Дельфин», Джон обогнул земной шар. В конце концов он удалился в дом на западе Англии, где его прозвали «Любителем мореплавания», поскольку в каждом порту у него была жена или любовница.

Его старший сын, капитан Джон Байрон (1756–91), отец поэта, в свои тридцать пять лет натворил столько бед, что его прозвали «Безумным Джеком». После службы в американских колониях он провел некоторое время в Лондоне, заставляя своих любовниц оплачивать его долги. В 1778 году он сбежал с маркизой Кармартен; ее муж маркиз развелся с ней, капитан Байрон женился на ней и пользовался ее доходами. Она родила ему троих детей, из которых одна, Августа Ли, стала сводной сестрой поэта и иногда его любовницей.

В 1784 году бывшая леди Кармартен умерла. Через год щеголеватый вдовец женился на шотландке двадцати лет и 23 000 фунтов стерлингов — Кэтрин Гордон из Гайта, простой, но яростной и гордой, с родословной, восходящей к Якову I Шотландскому. Когда она родила поэта, то передала ему еще одну линию выдающейся и суматошной наследственности: Французское происхождение, бурный характер, склонность к грабежам, убийствам и вражде. Сама мать была мешаниной дикой любви и ненависти. Их она тратила то на мужа, который промотал ее состояние, а затем бросил ее; то на единственного сына, которого она баловала лаской, поносила дисциплиной и отстраняла такими эпитетами, как «хромое отродье». Чайльд Гарольд (то есть Байрон) сказал: «Знал бы я, какой плод произрастет из такого семени».2

Джордж Гордон Байрон родился в Лондоне 22 января 1788 года. Его правая нога при рождении была деформирована из-за поворота подошвы внутрь и напряжения пятки вверх. Деформацию можно было бы устранить ежедневными манипуляциями со стопой, но у матери не хватило ни терпения, ни смелости для процедуры, которая показалась бы ребенку намеренно жестокой, да и врачи не были склонны рекомендовать ее. К восьми годам неправильная форма стопы настолько улучшилась, что мальчик мог носить обычную обувь поверх внутреннего ботинка, предназначенного для балансировки и уменьшения искривления. В повседневной жизни и в спорте он стал ловко держаться на ногах, но не мог пересечь гостиную без болезненного осознания своей хромоты. В юности он вспыхивал при любом упоминании о своем недостатке. Это обостряло его чувствительность и вспыльчивость; но, возможно, это же подстегивало его к победам в плавании, ухаживаниях и поэзии, которые могли бы отвлечь внимание от его уродства.

В 1789 году мать вместе с ребенком переехала в Абердин. Через год ее муж бежал во Францию, где и умер в 1791 году, беспутный и нищий. Оставшись с небольшим состоянием, миссис Байрон сделала все возможное, чтобы дать своему сыну образование, подобающее лорду. Она с нежностью описывала его, когда ему было шесть лет, как «прекрасного мальчика, который ходит и бегает так же хорошо, как любой другой ребенок».33 В семь лет он поступил в Абердинскую грамматическую школу, где получил хорошую подготовку по латыни. Благодаря дальнейшему образованию и путешествиям по Греции, Малой Азии и Италии он настолько хорошо знал латинскую и греческую литературу, что только искушенный знаток классической древности может понять цитаты и исторические аллюзии, проступающие сквозь игривость Дон Жуана. Байрон любил историю, очищенную от национализма и мифологии, как единственную истину о человеке; Шелли игнорировал ее, будучи приверженцем идеала, которому история неудобна.

В 1798 году двоюродный дед Байрона, «Злой лорд», умер в Ньюстеде, оставив десятилетнему мальчику свой баронский титул, аббатство, 3200 акров земли и долгов. Они были настолько велики, что доходов хватило только на то, чтобы вдова смогла переехать из Абердина в аббатство и жить там в комфорте среднего класса. Она отправила своего мальчика в школу в Далвиче, а в 1801 году — в знаменитую «общественную» школу в Харроу, в одиннадцати милях от Лондона. Там он сопротивлялся услугам «педерастов», которых обычно требовали от младших старшие ученики; а когда он сам, как человек высшего класса, использовал «педерастию», это было с совершенно революционной вежливостью. Он был беспокойным учеником, нарушал дисциплину, устраивал шалости и пренебрегал порученными занятиями; но он много читал, часто хорошие книги, и дошел до Бэкона, Локка, Юма и Беркли. По-видимому, он утратил религиозную веру, поскольку один из студентов назвал его «проклятым атеистом».4

В семнадцать лет он поступил в Тринити-колледж в Кембридже. Там он снял дорогие апартаменты, а его соседями по комнате стали слуги, собака и медведь. Он покровительствовал местным проституткам и лекарям, а иногда искал более достойной службы в Лондоне. На каникулах в Брайтоне (1808) он взял с собой девушку, переодетую мальчиком; но, с должным беспристрастием, в Кембридже у него развилась, по его словам, «бурная, хотя и чистая, любовь и страсть» к красивому юноше.5 Кроме того, благодаря своей буйности, щедрости и обаянию он завязал несколько прочных дружеских отношений; лучше всего с Джоном Кэм Хобхаусом, который, будучи почти на два года старше его, внес в часто беззаконную жизнь Байрона немного здравого смысла и осторожности. Молодой поэт, казалось, стремился погубить себя нравственной свободой, которая не хотела ждать, пока разум заменит запреты утраченной религиозной веры.

В июне 1807 года, в возрасте девятнадцати лет, он опубликовал томик стихов «Часы безделья» Джорджа Гордона, лорда Байрона, минора. Он отправился в Лондон, чтобы получить благоприятные отзывы о книге. Эдинбургское обозрение за январь 1808 года приветствовало его саркастическими комментариями о названии как позе и о подписи как оправдании; почему бы подростку не подождать приличное время для достижения некоторой степени зрелости?

Он достиг совершеннолетия 22 января 1809 года. Он расплатился с самыми насущными долгами, а еще больше наделал, играя в азартные игры. Он занял место в Палате лордов и страдал от молчания, рекомендованного новичкам; но уже через три дня он обрушился на критиков своей книги в «Английских бардах и шотландских обозревателях», умной и язвительной сатире, подражающей и почти соперничающей с «Дунсиадой» Поупа. Он высмеивал сентиментальное движение романтиков (лидером и богом которого он вскоре стал) и призывал вернуться к мужественной силе и классическому стилю Англии эпохи Августа:

Затем, получив степень магистра в Кембридже, подружившись с драчунами, попрактиковавшись в фехтовании и пройдя дополнительный курс обучения ночной жизни Лондона, 2 июля 1809 года он отплыл вместе с Хобхаусом в Лиссабон и другие восточные города.

II. БОЛЬШОЕ ТУРНЕ: БАЙРОН, 1809–11 ГГ

Она не была традиционно величественной: Англия находилась в состоянии войны, а Наполеон контролировал Францию, Бельгию, Голландию, Германию и Италию; поэтому большую часть своего двухлетнего путешествия Байрон провел в Албании, Греции и Турции, что существенно повлияло на его политику, взгляды на женщин и брак, а также на его смерть. Он оставил после себя 13 000 фунтов стерлингов долгов и взял с собой четырех слуг. Он нашел Лиссабон обедневшим до неузнаваемости в результате Пенинсульской войны; все местные жители казались враждебными, и Байрон повсюду носил с собой два пистолета. На лошадях он отправился в Севилью и Кадис, затем на британском фрегате в Гибралтар (где он отпустил всех своих слуг, кроме привычного камердинера Уильяма Флетчера) и далее на Мальту. Там (1–18 сентября 1809 года) он влюбился в миссис Спенсер Смит, да так сильно, что один британский капитан заметил его опрометчивость. Байрон послал ему вызов, добавив при этом: «Поскольку судно, на которое я собираюсь сесть, должно отплыть при первой перемене ветра, чем скорее мы устроим наше дело, тем лучше. Завтра в шесть будет самый подходящий час». Капитан послал свои сожаления.

19 сентября Байрон и Хобхаус покинули Мальту на бриге «Спайдер». Неделя плавания привела их в Патры. Там они ненадолго сошли на берег, чтобы ступить на греческую землю; но в тот же вечер они снова сели на «Паук» и, миновав Миссолонги и Итаку Пенелопы, высадились в Превезе, недалеко от Актиума, столь рокового для Антония и Клеопатры. Затем они двинулись на север верхом через Эпир и Албанию, из столицы которой грозный турок Али-паша управлял Албанией и Эпиром с помощью меча и стиля. Он оказал Байрону все почести, приличествующие британскому лорду, ибо (как он сказал поэту) по его маленьким рукам и ушам он знал, что тот происходит из аристократического рода.

23 октября Байрон и компания повернули назад, а 27-го достигли Янины, столицы Эпира. Там он начал записывать свои впечатления от путешествия в автобиографическом «Паломничестве Чайльд Гарольда». 3 ноября отряд отправился на юг через современную Этолию, сопровождаемый (по приказу паши) отрядом албанских наемников, каждый из которых отличался мастерством в убийствах и грабежах. Они полюбили своего нового хозяина, отчасти потому, что он казался бесстрашным перед смертью. Когда Байрон заболел лихорадкой, они пригрозили врачу убить его, если пациент умрет; врач сбежал, а Байрон выздоровел. 21 ноября партия отправилась на корабле из Миссолонги в Патры; затем, с новой охраной, они проехали верхом через Пелопоннес и Аттику, увидели Дельфы и Фивы и въехали в Афины на Рождество 1809 года.

Должно быть, для двух паломников это был день, в котором смешались радость и уныние. Свидетельства древнего величия и современного упадка, смиренное принятие турецкого владычества некогда гордым народом, ныне потерявшим силу и утонченность и довольствующимся делами и сплетнями дня, позабавили Хобхауса, но опечалили Байрона, воплотившего в себе дух независимости и гордости расы. Поэт заставил Чайльд Гарольда взывать к бунту и задумался о том, как он может помочь этим наследникам величия стать свободными.

Во всяком случае, их женщины были прекрасны, с темными, воспаленными глазами и уступчивой грацией. Байрона и Хобхауса приютила и обслуживала вдова Макри, у которой было три дочери, все до пятнадцати лет. Юный руэ научился испытывать к ним привязанность, радуясь их невинности. Очевидно, именно двенадцатилетняя Тереза научила его мелодичному приветствию Zoé mou sas agapo- «Жизнь моей жизни, я люблю тебя». На основе этой нежной фразы он написал свою знаменитую песню: «Афинская дева, прежде чем мы расстанемся, / Верни, верни мне мое сердце!».

19 января 1810 года Байрон и Хобхауз со слугой и проводником, а также двумя людьми для ухода за лошадьми отправились в путь, чтобы посетить одну из самых вдохновляющих достопримечательностей Греции. Путешествие заняло четыре дня, но цель оправдала средства: они увидели уцелевшие колонны храма Посейдона, воздвигнутого в героическом прошлом на мысе Колонна (Sunium Promontorium), чтобы сообщить мореплавателям, что они заглянули в Грецию. Именно вспоминая это разбитое вдребезги совершенство и кажущееся гладким Эгейское море далеко внизу, Байрон написал «Остров Греция», позднее вставленный в третье канто «Дон Жуана». От Суниума был всего один день пути до Марафона, где поэта охватили чувства, которые вскоре вылились в знаменитые строки:

5 марта Байрон и Хобхауз покинули Афины и на английском судне «Пиладес» отправились в Смирну. Вынужденный ждать там целый месяц, поэт закончил 11-ю канту «Чайльд Гарольда». Трехдневная поездка в Эфес открыла руины города, пережившего три зенита — греческий, христианский и магометанский. «Разложение трех религий, — заметил Хобхауз, — предстает перед одним взором».7

11 апреля они отправились на фрегате Salsette в Константинополь. Противоположные ветры и дипломатические препятствия заставили судно на две недели встать на якорь у азиатской стороны Дарданелл. Байрон и Хобхауз бродили по равнине Троада, надеясь, что она покрывает гомеровский Илиум, но Шлиман еще не родился. 15 апреля Байрон и английский морской офицер, лейтенант Уильям Экенхед, переправились через Геллеспонт на европейскую сторону, а затем попытались плыть обратно; но сила течения и холод воды оказались слишком сильными для них. 3 мая они повторили попытку, переправившись из Сестоса в европейской части Турции в Абидос в Малой Азии; Экенхед совершил этот подвиг за шестьдесят пять минут, Байрон — за семьдесят. В этом месте ширина канала составляет одну милю, но течение заставило новых леандров проплыть более четырех миль.8

Туристы достигли Константинополя 12 мая, полюбовались мечетями и покинули его 14 июля. 17 числа их судно бросило якорь в гавани Зеи на острове Кеос, где они расстались; Хобхауз продолжил путь в Лондон, Байрон и Флетчер пересели на корабль, направлявшийся в Патры. Снова по суше они добрались до Афин. Там Байрон возобновил свои долгие исследования женских различий; он хвастался своими завоеваниями, заразился гонореей и выбрал меланхолию в качестве профессии. 26 ноября он написал Хобхаузу: «Теперь я повидал мир….. Я испытал всевозможные удовольствия;… мне больше не на что надеяться, и я могу начать обдумывать наиболее приемлемый способ уйти из него….. Хотел бы я найти немного болиголова Сократа».9 В январе 1811 года он снял для себя и нескольких слуг комнату в монастыре капуцинов у подножия Акрополя и мечтал о монастырском покое.

22 апреля он в последний раз покинул Афины, пробыл месяц на Мальте и отправился в Англию. Он добрался до нее 14 июля, через два года и двенадцать дней после отъезда. Занимаясь возобновлением контактов в Лондоне, он получил известие, что его мать умерла в возрасте сорока шести лет. Он поспешил в Ньюстедское аббатство и провел ночь, сидя в темноте рядом с ее трупом. Когда служанка попросила его удалиться в свою комнату, он отказался, сказав: «У меня был только один друг на свете, и ее больше нет!» То же самое он сказал в эпитафии своему ньюфаундлендскому псу Боцвейну, который умер в ноябре 1808 года и был похоронен в склепе в саду аббатства:

В августе 1811 года Байрон составил завещание, в котором передал аббатство своему кузену Джорджу Байрону, указал подарки для слуг и оставил распоряжения относительно своего погребения: «Я желаю, чтобы мое тело было погребено в склепе в саду Ньюстеда без каких-либо церемоний или погребальных служб, и чтобы на могильной плите не было написано никаких надписей, кроме моего имени и возраста; и я желаю, чтобы мой верный пес не был удален из упомянутого склепа».10 Устроив свою смерть, он отправился покорять Лондон.

III. ЛОНДОНСКИЙ ЛЕВ: БАЙРОН, 1811–14 ГГ

Он легко заводил друзей, поскольку был привлекателен внешне и манерами, увлекателен в беседе, широко осведомлен в литературе и истории и более верен своим друзьям, чем любовницам. Он снял комнату на Сент-Джеймс-стрит, 8, где принимал Томаса Мура, Томаса Кэмпбелла, Сэмюэла Роджерса, Хобхауса…; а они, в свою очередь, принимали его. Через Роджерса и Мура он вошел в знаменитый кружок в Холланд-Хаусе. Там он познакомился с Ричардом Бринсли Шериданом, который терял политическое влияние, но не утратил разговорного чутья. «Когда он говорил, — вспоминал Байрон, — мы слушали его, не зевая, с шести до часу ночи….. Бедняга! Он напивался очень основательно и очень быстро. Иногда мне выпадало доставлять его домой».11