Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ему не хватало устойчивого терпения, чтобы достичь конструктивного единства в своих работах. В «Литературной биографии» (1817) он объявил о своем намерении написать opus magnum — «Логософию», которая стала бы суммой, вершиной и примирением науки, философии и религии; но все, что плоть и душа позволили ему внести в это предприятие, представляло собой мешанину фрагментов, вымученных, хаотичных и неясных. К такому проходу пришел ум, который де Квинси назвал «самым емким…. тонким и всеобъемлющим… который еще существовал среди людей».103

В июле 1834 года Кольридж начал свое прощание с жизнью. «Я умираю, но без надежды на скорое освобождение….. Хукер желал дожить до окончания своей «Церковной политии», — так и я, признаюсь, хотел бы, чтобы жизнь и силы были пощажены мне для завершения моей «Философии». Ибо, как слышит меня Бог, изначальным, постоянным и поддерживающим желанием и замыслом моего сердца было возвеличить славу Его имени; и, что то же самое, другими словами, способствовать улучшению человечества. Но visum aliter Deo [Бог видел иное], и да будет воля Его».104 Кольридж умер 25 июля 1834 года в возрасте шестидесяти двух лет. Вордсворт был потрясен кончиной «самого замечательного человека, которого он когда-либо знал»; а Лэмб, лучший друг из всех, сказал: «Его великий и дорогой дух преследует меня».105

XIV. НА ПЕРЕКРЕСТКЕ

Чарльз Лэмб (1775–1834) был одним из тех увлеченных людей, чьи основные публикации относятся к периоду после 1815 года, но которые в наш период тесно вошли в жизнь поэтов Озера. Лэмб был самым близким из лондонских друзей Кольриджа. Они были знакомы еще школьниками в больнице Христа. Неизлечимое заикание Лэмба не позволило ему добиться успехов в учебе. Он бросил школу в четырнадцать лет, чтобы содержать себя; в семнадцать он стал бухгалтером в Ост-Индском доме и оставался там до выхода на пенсию в возрасте пятидесяти лет.

В его роду были безумцы; сам он провел шесть недель в психушке (1795–96), а в 1796 году его сестра Мэри Энн (1764–1847) в приступе безумия убила их мать. В течение нескольких периодов Мэри находилась в заточении, но в основном Лэмб, отказавшись от брака, заставлял ее жить с ним до самой смерти. Она достаточно оправилась, чтобы вместе с ним написать «Рассказы из Шекспира» (1807). Его собственным уникальным произведением стали «Очерки Элиа» (1820–25), чей гениальный стиль, скромность и искусство выявили одного из самых симпатичных персонажей того не слишком милостивого века.

В июне 1797 года, все еще потрясенный трагедией предыдущего года, он принял приглашение Кольриджа навестить его в Незер-Стоуи. Будучи заикой, он едва осмеливался говорить, оказавшись перед двумя поэтами — Вордсвортом и Кольриджем, — которые соперничали в буйстве. Пять лет спустя он вместе с сестрой посетил семью Кольриджа в Грета-Холле. «Он принял нас со всем радушием мира».106 Хотя сам он до конца оставался скептиком, Лэмб никогда не позволял теологическим отклонениям Кольриджа помешать его привязанности и восхищению, которые выдерживали любые уговоры.

В Национальной портретной галерее хранится нежный портрет Лэмба, написанный его другом Уильямом Хэзлиттом (1778–1830), самым живым и резким литературным критиком того времени. Хэзлитт посетил Кольриджа в 1798 году и еще раз, в Грета-холле, в 1803 году. Во второй раз к ним присоединился Вордсворт, и все трое принялись выяснять, существует ли Бог. Уильям Пейли, как мы уже видели, недавно отстаивал утвердительную точку зрения с помощью аргумента от замысла; Хэзлитт ему противостоял; Вордсворт занял среднюю позицию, утверждая Бога не как внешнего по отношению к вселенной и управляющего ею извне, а как присущего ей, как ее жизнь и разум. Во время этого визита Хэзлитт навлёк на себя гнев соседей, совратив школьницу. Опасаясь ареста или еще чего-нибудь похуже, он бежал в Грасмир, где Вордсворт предоставил ему ночлег, а на следующее утро выделил средства на оплату проезда до Лондона.

Когда Кольридж и Вордсворт выступили против революции и осудили Наполеона в пылких стихах, Хэзлитт назвал их отступниками и написал четырехтомную «Жизнь Наполеона Буонапарте» (1828–30) с точки зрения Наполеона. Тем временем он успел заявить о себе как критик своими лекциями (1820) о елизаветинской драме и портретами современников в «Духе эпохи» (1825); Вордсворту не понравилась его сатирическая атака на «крестьянскую школу» в литературе.107

Стареющему поэту больше нравился Томас де Куинси (1785–1859), который вызывал у него непрерывное восхищение. Томас был гением в своем роде, которому в 1821 году предстояло встревожить Британию «Исповедью английского опиумщика» (Confessions of an English Opium Eater). Начинавший как вундеркинд, в пятнадцать лет легко говоривший на классическом греческом, сбежавший из школы и Оксфорда, как слишком медленного для его темпа, он, должно быть, удивил себя своим восторгом от непритязательной простоты «Лирических баллад». В мае 1803 года он написал Вордсворту такое письмо, которое могло бы вскружить голову поэту-одиночке:

У меня нет другого мотива просить вашей дружбы, кроме того, что (как мне кажется) должен иметь со мной каждый человек, прочитавший и прочувствовавший «Лирические баллады». Вся совокупность удовольствий, полученных мною от восьми или девяти других поэтов, которых мне удалось найти с начала существования мира, бесконечно уступает тому, что дали мне эти два очаровательных тома в отдельности, — тому, что ваше имя навсегда связано со мной, с прекрасными сценами природы….. На что я могу претендовать в таком обществе, как ваше, сияющем (как и оно) гением, столь диким и столь великолепным?

Он добавил, что Вордсворту не найти человека, «более готового… пожертвовать даже своей жизнью, если это будет способствовать вашим интересам и счастью».

Ответ Вордсворта был образцом доброжелательного наставления. «Моя дружба, — писал он, — не в моей власти; это дар, который никто не может сделать….. Крепкая и здоровая дружба — это порождение времени и обстоятельств; она распускается, как полевой цветок, когда они благоприятствуют, а когда их нет, напрасно ее искать». Он пытался удержать юношу от постоянной переписки: «Я самый ленивый и бессильный писатель в мире». Но добавил: «Я действительно буду очень рад видеть вас в Грасмире».108

Несмотря на свою пылкость, де Квинси не мог принять приглашение три года. Затем, достигнув вида на коттедж Вордсворта, он потерял мужество и, подобно сказочному пилигриму, приближающемуся к Риму, повернул назад как недостойный. Но в конце 1807 года в Бристоле Кольридж принял его предложение проводить миссис Кольридж и ее детей в Кесвик. По дороге она остановилась с ним в коттедже Дав, и теперь, наконец, де Квинси увидел Вордсворта «в чистом виде», как Браунинг вскоре увидел Шелли. «Как вспышка молнии, передо мной возникла фигура высокого мужчины, который протянул руку и приветствовал меня самыми сердечными словами».109

XV. САУТИ: 1803–43

Тем временем в Грета-Холле и Лондоне Саути своим трудолюбивым, но не вдохновенным пером содержал жену Эдит, пятерых дочерей (родившихся между 1804 и 1812 годами) и горячо любимого сына, который умер в 1816 году в возрасте десяти лет. После отъезда Кольриджа на Мальту Саути взял на себя ответственность за миссис Кольридж и ее детей. Даже Вордсворт иногда опирался на него: когда брат Уильяма Джон погиб в море (1805), новость повергла семью Грасмира в такое горе, что Вордсворт отправил послание Саути, умоляя его приехать и помочь утешить Дороти и Мэри. Он приехал, и «он был так нежен и добр, — писала Дороти, — что я сразу полюбила его; он плакал вместе с нами в нашем горе, и за это, я думаю, я всегда буду любить его».110

Тщеславие на некоторое время ввело его в заблуждение; он сочинял эпос за эпосом, каждый из которых был неудачным; время само по себе было эпосом. Он перешел на прозу и добился большего. В 1807 году он опубликовал «Письма из Англии»: By Don Manuel Alvarez Espriella» и вложил в уста этого воображаемого испанца резкое осуждение детского труда и других условий на британских фабриках.

Например,

Я осмелился поинтересоваться нравами людей, которых воспитывали таким чудовищным образом, и обнаружил, что… что вследствие того, что они были собраны вместе в таком количестве представителей обоих полов, совершенно не обученных общим принципам религии и морали, они были настолько развратны и распутны, насколько неизбежно должны быть распутны люди под влиянием подобных обстоятельств; мужчины пьянствовали, женщины распутничали; И хотя приход не должен был содержать их как детей, он должен был обеспечивать их в случае болезней, вызванных их образом жизни, или в случае преждевременной инвалидности или старости.111

Вывод аристократа об английской экономике: «В торговле, даже в большей степени, чем на войне, и люди, и звери рассматриваются в основном как машины и приносятся в жертву с еще меньшим состраданием».112

Саути вскоре обнаружил, что не сможет жить своим пером, а тем более содержать иждивенцев, особенно во время войны, если не займет более консервативную позицию. Перемены сгладились благодаря правительственной пенсии в сто шестьдесят фунтов в год (1807) и приглашению регулярно публиковать статьи в «Tory Quarterly Review». В 1813 году он повысил свой статус и как автор, и как патриот, выпустив «Жизнь Нельсона» — ясное и яркое повествование, основанное на кропотливом исследовании и написанное в стиле XVIII века, настолько простом, четком и плавном, что оно увлекает читателя за собой, несмотря на навязчивую естественную предвзятость писателя в пользу своего героя и его страны. Увлечение Нельсона Эммой Гамильтон сократилось с десятилетия до абзаца.

Байрон, Шелли и Хэзлитт скорбели, когда Саути, приняв звание лауреата премии Англии, казалось, понизил престиж поэзии. Это звание упало в престиже, когда Питт (1790) отдал его Генри Паю, малоизвестному мировому судье. После смерти Пая (1813) правительство предложило этот пост Вальтеру Скотту, который отказался от него и рекомендовал Саути как достойного труженика. Саути принял предложение и был вознагражден увеличением пенсии до трехсот фунтов в год. Вордсворт, который должен был получить это назначение, с удовлетворением отметил: «У Саути есть маленький мир, зависящий от его промышленности».113

Байрон, который впоследствии осудил Саути на злословие и забвение, хорошо отозвался о нем после встречи с ним в Холланд-Хаусе в сентябре 1813 года: «Самый красивый бард, которого я видел за последнее время».114 И Томасу Муру: «Чтобы иметь голову и плечи этого поэта, я бы почти написал его сапфики. На него, безусловно, приятно смотреть, это человек таланта….. Его манеры мягкие…. Его проза безупречна».115 Но явное стремление Саути угодить обладателям богатства или власти привело Байрона к открытой войне против него в 1818 году. Самый неприятный удар был нанесен, когда группа бунтарей завладела рукописью радикальной драмы Соути «Уот Тайлер» (которую он написал в 1794 году и оставил ненапечатанной) и с радостью опубликовала ее в 1817 году.

Саути удалился в Грета-Холл, к своей библиотеке и жене. Она не раз была близка к помешательству; в 1834 году ее рассудок сдал, и в 1837 году она умерла. Сам Саути отказался от борьбы в 1843 году; и тогда, по почти всеобщему согласию и вопреки его собственным протестам, Вордсворт стал поэтом-лауреатом.

XVI. ЭПИЛОГ ВОРДСВОРТА: 1815–50 ГГ

Поэзия принадлежит молодости, и Вордсворт, прожив восемьдесят лет, умер как поэт около 1807 года, когда в возрасте тридцати семи лет он написал «Белую лань из Райлстоуна». К тому времени Вальтер Скотт опубликовал «Повесть о последнем менестреле» (1805); Вордсворт позавидовал его плавному стилю и использовал метр для своей собственной «повести» — повествовательной баллады о религиозных войнах на севере Англии в двенадцатый год правления Елизаветы I. Почти вся семья — отец и восемь сыновей — была стерта с лица земли в одной кампании. Эмили, оставшаяся в живых сестра, проводит остаток жизни в трауре; ежедневно к ней приходит белая лань, чтобы утешить ее, и сопровождает ее в субботних визитах к могиле младшего брата на церковном дворе Болтона. После смерти Эмили лань продолжает в одиночестве совершать еженедельные поездки из Райлстоуна в Болтон, тихо лежит возле могилы до окончания субботней службы в церкви, а затем спокойно возвращается через леса и ручьи в свои райлстоунские владения. Это красивая легенда, изящно и мелодично рассказанная.

Это был последний триумф творчества Вордсворта. Кроме нескольких сонетов, которые он издавал при малейшей провокации, он больше ничего не сделал для поэзии. В свои пятьдесят он выглядел мудрецом, высокий и статный, закутанный в теплые одежды от неисчислимого холода, волосы откинуты и небрежно спутаны, голова склонена, глаза серьезны в созерцании, как у того, кто, увидев, как Шелли и Байрон прошли путь от младенчества через экстаз к смерти, теперь спокойно ждал своей очереди, уверенный, что оставит после себя памятник более долговечный, чем страстные утопии или сардонические рифмы.

У него были и недостатки, и достоинства, ведь для того, чтобы проповедовать человечеству, нужен большой эгоизм. «Мильтон — его величайший кумир, — писал Хэзлитт, — и он иногда осмеливался сравнивать себя с ним».116 Он принимал похвалу как неизбежность, а критику возмущался как неблагодарность. Он любил декламировать свои стихи, как лукаво заметил Эмерсон, посетивший его в 1833 году; но в предисловии 1815 года он сказал, что его стихи предназначены для чтения вслух; и на самом деле в них есть как музыка, так и смысл, а лирик заслуживает лиры.

Конечно, с возрастом он становился консервативным; это было привилегией — возможно, обязанностью лет; и если Байрон и Шелли не признали этого, то, возможно, потому, что умерли в dementia praecox юности. Деградация Французской революции от конституции до распада дала Вордсворту повод для осторожности; а жестокость промышленной революции, казалось, оправдывала его чувство, что с заменой крепких йоменов фабричными «руками» из Англии ушло нечто целостное и прекрасное. В 1805 году и позже, путем дарения или покупки, он стал владельцем нескольких скромных владений; как землевладелец, он с готовностью симпатизировал «земельному интересу» как цементу экономического порядка и социальной стабильности. Поэтому он выступал против движения за реформы как плана промышленников снизить стоимость кукурузы, а значит, и труда, путем отмены «кукурузных законов», препятствовавших, с помощью высоких тарифных пошлин, импорту иностранного зерна.

Он, который на протяжении многих лет был поклонником Годвина, теперь отверг свободный индивидуализм Годвина на том основании, что люди могут выжить только в общине, поддерживаемой общим уважением к традициям, собственности и закону. После 1815 года он поддержал правительство во всех его репрессивных мерах, и его заклеймили как отступника от дела свободы. Он оставался при своем мнении и поставил окончательный диагноз эпохе: «Мир сходит с ума от мысли, что от его зол можно избавиться с помощью политических изменений, политических средств, политических нострумов, в то время как великое зло — цивилизация, рабство, несчастье — лежит глубоко в сердце, и ничто, кроме добродетели и религии, не может его устранить».117

Поэтому он обратился к английскому народу с призывом поддержать Англиканскую церковь. Часть английской истории он изложил в сорока семи «Церковных сонетах» (1821), которые надоели нам своими забытыми героями и порой удивляют своим совершенством. По словам Генри Крабба Робинсона, «Вордсворт говорил, что, если понадобится, он прольет свою кровь, чтобы защитить установленную церковь. Его не смутил и смех, поднятый на него за то, что он раньше признался, что не знает, когда был в церкви в своей стране».118