Он представлял собой нечто среднее между живыми нервами и нерешительной волей. Он любил Мэри Эванс из Лондона, но боялся поддерживать ее в привычном стиле; ей нравился его богатый и пылкий дух, но она не верила в его способность зарабатывать. Она отвернулась, и он смирился с Сарой Фрикер, которая, простая и без гроша в кармане, могла вести дом и рожать детей, но не могла вдохновлять на оды.
Чтобы финансировать свою будущую женитьбу и томительную мечту, он прочитал еще несколько лекций в Бристоле, взимая по шиллингу за каждый вход (с января по июнь 1795 года). Эти Conciones ad Populum были безрассудно радикальными: они осуждали установленную церковь как служанку богатых и не знающих иного Господа, кроме хозяина поместья. Они осуждали войну с Францией как попытку подавить Революцию и повернуть ход истории вспять. Они оправдывали Террор как ответ на «войну Питта» и осуждали «Кляп-билли» как попытку правительства заглушить общественную волю. Они собрали небольшую, но восторженную аудиторию, а на вырученные деньги Кольридж повел Сару Фрикер к алтарю (4 октября 1795 года).
Той же осенью он впервые встретил Вордсворта. Уильям был всего на два года старше Сэмюэля, но он пережил Революцию, видел утопию во плоти. Он разделял страх младшего перед реставрацией Бурбонов, но не мог заинтересоваться Пенсильванией; поле битвы идей находилось в Европе; а что касается великолепия Саскуэханны, то почему бы не удовлетвориться славой английских озер? Кольридж был убежден лишь наполовину, но он записал в свои скрижали, что будет наблюдать, как растет этот Уильям, и, возможно, научится у него, как преодолевать жизненные пороги.
Он заполнил множество скрижалей сведениями, почерпнутыми из книг и душ, с которыми он встречался. Он читал много, жадно и в дюжине областей — о людях, животных, растениях, науках, религиях, философиях, нациях, литературе, искусствах. Его ум был одним из самых голодных, самых впитывающих и самых внимательных из всех, о которых мы имеем хоть какие-то сведения. Его память стала хранилищем, из которого он до конца жизни черпал образы, идеи, фразы, аргументы, даже параграфы. Слишком часто он не упоминал или приятно забывал об источнике своего улова и небрежно смешивал свои собственные понятия с заимствованными. В конце концов вес его запасов и их неуправляемое разнообразие оказались слишком велики для ума, приверженного к свободе и отстраненного от порядка. Кладовая едва не рухнула под его грузом.
Возможно, чтобы разгрузить память или накормить жену, ему пришла в голову идея печатать и продавать журнал, почти полностью написанный им самим. Он собрал своих знакомых и слушателей лекций в качестве потенциальных подписчиков и набросал «Проспект»: Чтобы все познали Истину, и чтобы Истина сделала нас свободными». В пятницу 5-го дня февраля 1796 года будет опубликован № 1 (цена четыре пенса) сборника, который будет выходить каждый восьмой день под названием «Сторож» С. Т. Кольриджа, автора «Обращений к народу»».16 Здесь, в печати, как и в своих лекциях, он выступал как радикал, сжигающий мосты, против войны, рабства, сковывания прессы и особенно против налогов с продаж, как жестоко падающих на простых людей.17 Но он не рекомендовал всеобщее избирательное право для взрослых, мужчин или женщин. «Мы должны смело заявлять о политической истине только тем, чей разум способен рассуждать; и никогда — толпе, которая, будучи невежественной и нуждающейся, неизбежно должна действовать под влиянием воспаленных страстей».18 — Колериджу стало невыносимо заполнять тридцать две страницы каждые восемь дней своим собственным пером; все чаще они зависели от чужих, не всегда признаваемых источников. Некоторые бдительные читатели протестовали. Тиражи падали, долги росли. После десяти номеров «Сторож» умер.
1 сентября 1796 года у Кольриджа родился первенец. Он назвал его Дэвидом Хартли, в честь английского протагониста ассоциативной психологии. У него было восхитительное лицо, но еще один рот, который нужно было кормить. Тем временем он сам ощущал недуги сердца и легких и все больше полагался на опиум, чтобы облегчить боль. Он был уже на исходе, когда дружелюбный либерал Томас Пул предложил ему за символическую арендную плату в семь фунтов в год небольшой дом рядом со своим собственным в Незер-Стоуи, недалеко от Бриджуотера. 31 декабря 1796 года Кольридж, Сара и Дэвид переехали в дом. Сара навела уют и чистоту. «С. Т. К.» работал в прилегающем саду, помогал ухаживать за домашней птицей и свиньями Пула и писал запоминающиеся, не подлежащие обсуждению стихи.
Примерно в это время, согласно всегда богатой и украшенной памяти, «Кубла Хан» был задуман, а по большей части и написан, в чудесном сне:
Летом 1797 года автор, будучи нездоровым, удалился в одинокий фермерский дом между Порлоком и Линтоном. Вследствие легкого недомогания ему было прописано успокоительное, от действия которого он заснул в кресле в тот момент, когда читал… в «Паломничестве» Перчаса: «Здесь хан Кубла велел построить дворец и разбить при нем величественный сад. И таким образом десять миль плодородной земли были обнесены стеной». Автор около трех часов пребывал в глубоком сне, по крайней мере, внешних чувств, и в это время у него была самая яркая уверенность, что он не мог сочинить менее двух-трех сотен строк… без всякого ощущения или сознания усилия. Проснувшись, он, как ему показалось, отчетливо вспомнил все, что произошло, и, взяв перо, чернила и бумагу, мгновенно и жадно записал строки, которые здесь сохранились.
Это знаменитое предисловие было истолковано как басня, с помощью которой Кольридж обманул себя или других, заставив принять непорочное зачатие и краткое продолжение «Кубла Хана». Однако нередки случаи, когда автор, изготовив фразы в течение дня, продолжает делать это во сне; но почти всегда эти драгоценности тонут в бессознательном состоянии, когда спящий просыпается. Возможно, в данном случае опиум вызвал не только сон, но и иллюзию, что сочинение было частью сна. В любом случае, Кольридж, с присущим ему мастерством рифмы и аллитерации, превратил прозу Перчаса в один из самых соблазнительных торсов на английском языке.
Возможно, более важным событием, чем «Кубла», в 1797 году для Кольриджа стало приглашение навестить Вордсвортов в Рэйдауне. Он извинился перед Сарой и Дэвидом и отправился пешком, пройдя почти все оставшиеся мили. Он увидел свою цель 6 июня и с волнением побежал через поле к двери своего брата-поэта. Когда Уильям и Дороти открыли ему дверь и свои сердца, в жизни этих троих началась новая эпоха и началось одно из самых плодотворных литературных содружеств.
VI. ТРОЙКА: 1797–98
В то время Кольридж находился на пике своего обаяния. Все его тело, несмотря на тайные боли и яды, чутко реагировало на живые интересы его ума. Его красивое лицо с чувственным ртом, точеным носом, серыми глазами, искрящимися от желания и любопытства, небрежные черные волосы, вьющиеся вокруг шеи и ушей, сразу же сделали его привлекательным, особенно для Дороти. Ей не потребовалось много времени, чтобы влюбиться в него в своей застенчивой манере, всегда сохраняя Уильяма непоколебимым на его пьедестале. Колеридж был ошеломлен ее миниатюрностью, но в то же время был привлечен ее тихой симпатией; это была подруга, которая приняла бы его со всеми его недостатками, не обращая внимания на его непостоянство, чтобы увидеть его теплое чувство, его странные необычные причуды, его пошатнувшуюся и сбитую с толку веру, испуганное недомогание поэта, потерянного среди фабрик и войн. Однако в данный момент он почти не видел эту робкую девочку, которую одолевал ее брат.
Он понял, что в этом человеке со спокойным, серьезным лицом, высоким лбом и задумчивыми глазами живет настоящий поэт, чуткий к каждой вибрации вещей и душ, избегающий экономического водоворота, спокойно делающий своей жизненной задачей поиск подходящих слов для своих прозрений и мечтаний. Кольридж, который в то время, когда в нем уже рос «Древний Маринер», был более великим поэтом из них двоих, чувствовал в этом человеке самоотверженность, завидовал его свободе полностью отдаться поэзии и, возможно, задавался вопросом, не лучше ли сестра, чем жена. «Я чувствую себя маленьким человеком рядом с ним, — писал он вскоре после его приезда, — и все же я не считаю себя меньшим человеком, чем считал раньше. Уильям — очень великий человек, единственный человек, которому во все времена и во всех проявлениях совершенства я чувствую себя ниже».19
Так начались три недели взаимной стимуляции. Каждый читал друг другу свои стихи. Вордсворт больше читал, Кольридж больше говорил. «Его беседа, — писала Дороти, — кипела душой, умом и духом. Он так благожелателен, так добродушен и весел. Его взгляд… говорит о каждом чувстве его оживленного ума».20
Обычно такой триединый роман остывает через три недели, но тут Кольридж, не желая, чтобы он закончился, умолял Уильяма и Дороти поехать с ним в Незер-Стоуи, чтобы хоть как-то вернуть им гостеприимство. Они поехали с ним, рассчитывая вскоре вернуться в Рэйдаун; но друг Пул, узнав, что срок их аренды скоро истечет и не может быть продлен, нашел для них красивый коттедж с мебелью за 23 фунта в год в Алфоксдене, в четырех милях от Кольриджа; и там Уильям и Дороти находили утешение и вдохновение в течение следующих пятнадцати месяцев.
В этот счастливый период поэтический эллипс часто перемещался между одним ядром и другим: то вдвоем, то с Кольриджем и Дороти, то втроем. Происходил тройной обмен чувствами, наблюдениями и идеями: Вордсворт поощрял Кольриджа позволить воображению быть его проводником; Кольридж расширил знакомство Вордсворта с философами и бросил ему вызов взяться за эпос. Годы спустя в «Прелюдии» Вордсворт напомнил своему странствующему другу о «бодром настроении, / Которое было нашим ежедневным уделом, когда мы впервые / Вместе предались дикой Поэзии».21 Дороти была их связующим звеном и катализатором; она согревала их своими похвалами и жадным вниманием, бросала им вызов остротой и глубиной своего восприятия и объединяла их как их духовная невеста. По словам Кольриджа, они были тремя личностями в одной душе.22
Вордсворт и Кольридж наверняка заглянули в дневник, который Дороти начала вести в Алфоксдене 20 января 1798 года. Их наверняка поразила строчка на второй странице: «Жужжание насекомых, этот бесшумный шум, который живет в летнем воздухе». Но Сару Кольридж скорее поразили бы записи с 3 по 12 февраля:
3 февраля: Прогулка с Кольриджем по холмам….
4 февраля: Прошел большую часть пути до Стоуи с Кольриджем….
5 февраля: Прогулка в Стоуи с Кольриджем….
11 февраля: Прогулялся с Кольриджем недалеко от Стоуи.
12 февраля: Прогулялся один до Стоуи. Вернулся вечером с Кольриджем.23
Сара не была в восторге от этого амбулаторного романа: он казался сексуально невинным, но чем он закончится?
VII. ЛИРИЧЕСКИЕ БАЛЛАДЫ: 1798
Еще один стимул пришел к Кольриджу в январе 1798 года: Джозайя и Томас Веджвуд — сыновья и наследники Джозайи Веджвуда (1730–95), прославившего свою керамику на всю Европу, — предложили почти без гроша в кармане поэту аннуитет в сто пятьдесят фунтов (
Вооружившись этим доказательством своей силы, он предложил Вордсворту объединить новые стихи в совместные тома, которые принесут им достаточно денег, чтобы финансировать поездку в Германию. Он надеялся, что год в Германии научит его достаточному знанию языка и культуры, чтобы он мог читать в оригинале и с пониманием те шедевры, которые, от Канта до Гете, обеспечили Германии неоспоримое лидерство в европейской философии и позволили ей, по крайней мере, соперничать с Англией и Францией в литературе. Вордсворт не был в восторге от Германии, но Франция и Северная Италия были под контролем революции; он присоединился к плану Кольриджа.
В апреле 1798 года они пригласили издателя Коттла приехать из Бристоля, чтобы послушать их последние стихи. Тот приехал, послушал и выложил тридцать фунтов за авторские права. Он хотел опубликовать и имена авторов, но Кольридж отказался. «Имя Вордсворта, — сказал он Коттлу, — ничто, а мое воняет».24
Восемнадцать лет спустя Кольридж объяснил теорию, лежащую в основе сотрудничества:
Было решено, что мои усилия должны быть направлены на людей и персонажей сверхъестественных или, по крайней мере, романтических;… Мистер Вордсворт, с другой стороны, должен был предложить себе в качестве цели придать очарование новизны повседневным вещам и возбудить чувство, аналогичное сверхъестественному, пробудив внимание ума от вялости обычая и направив его на прелесть и чудеса мира перед нами….. С этой целью я написал «Древнего Маринера» и готовил, среди прочих произведений, «Темную леди» и «Кристабель», в которых я должен был более полно реализовать свой идеал.25
Вероятно, теория сформировалась уже после того, как стихи были написаны. Так и с объяснением Вордсворта, приложенным к первому изданию: