Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Это теология антропологии: ребенок, все еще животное, радуется своим животным движениям, конечностям и свободе; возмущается любым одеянием, запретом и ограничением; внутренне тоскует по свободе животной жизни и движения в поле или лесу, в море или воздухе, и медленно, с негодованием теряет эти свободы по мере того, как ребенок становится взрослым, а молодежь подчиняется цивилизации. Но Вордсворт не желал ничего подобного; он вспоминал Пифагора и надеялся найти в нем некий мост к своему детскому кредо. Стареющий человек ищет лоно своих чувств, как и своей жизни.

X. ЛЮБОВЬ, ТРУД И ОПИУМ: 1800–10 ГГ

В апреле 1800 года, завершив работу в «Морнинг Пост», Кольридж приехал в Грасмир, чтобы провести три недели в гостях у Вордсвортов. Дороти сказала ему, что нашла для него и его семьи приятное пристанище в большом доме под названием Грета-Холл, расположенном в трех милях от Кесвика. Кольридж отправился туда, увидел дом в летнем великолепии, обнаружил в одной из комнат библиотеку из пятисот томов, многие из которых служили для его мельницы, и с энтузиазмом подписал договор об аренде. В августе 1800 года он перевез свою жену Сару и сына Хартли из Незер-Стоуи в новый дом. Там 14 сентября Сара родила еще одного мальчика, которого они назвали Дервент в честь близлежащего озера и ручья. Вскоре зима показала им их ошибку: холод и дожди усугубили склонность Кольриджа к астме и ревматической лихорадке, а географическая разлука с родными усилила меланхолию его жены, так часто остававшейся в одиночестве из-за душевных и физических скитаний мужа.

Часто он оставлял ее, чтобы пройти три плюс тринадцать миль до Кесвика и Грасмира, чтобы насладиться беседой Вордсворта и ласковым вниманием Дороти; и лишь реже Вордсворт и Дороти шли на север, чтобы скрасить день Кольриджа. В ноябре 1800 года Сара Хатчинсон спустилась с Гэллоу Хилл и провела несколько месяцев с Мэри, Уильямом и Дороти в коттедже Дав; там Кольридж возобновил свои поиски. С непреднамеренной жестокой простотой он признался жене в любви ко второй Саре и попросил разрешения любить их обеих. День за днем она уходила от него в материнские заботы, а он — в задумчивость и книги.

Он попытался завершить балладу «Кристабель», начатую им в 1797 году; но не нашел в себе «прекрасного неистовства» и оставил повесть незаконченной. Скотт и Байрон хвалили ее в рукописном виде и, возможно, взяли из нее некоторые намеки на тему, метр и настроение; наконец (1816), по настоянию Байрона, Мюррей напечатал ее. Это призрачный реликт исчезнувшего очарования.

После года, проведенного в Грета-Холле, Кольридж, здоровье и средства которого были исчерпаны, почувствовал, что не сможет пережить еще одну зиму на Озерах. Он с радостью принял приглашение поступить на работу в редакцию газеты Morning Post в качестве автора редакционной статьи. 6 октября 1801 года он отправился в Грасмир, чтобы попрощаться; 9-го Дороти и Мэри пошли с ним в Грета-Холл; 10-го он уехал в Лондон, а Мэри и Дороти вернулись в Грасмир пешком. Дороти записала в своем дневнике: «У К. был прекрасный день для поездки. Каждый вид и каждый звук напоминал мне о нем, милом, дорогом парне… Я была в меланхолии и не могла говорить, но в конце концов облегчила свое сердце рыданиями — нервными рыданиями, говорит Уильям. Это не так. О, как много, много причин у меня для беспокойства за него».53

Приехав в Лондон, Кольридж усердно писал «Лидеров», в которых его растущий консерватизм прекрасно сочетался с политикой «Пост», главного органа полулиберальных вигов — против министерства, но за собственность. Он осуждал рабство и «гнилые районы» (которые регулярно направляли тори в парламент), осуждал правительство за то, что оно отвергло предложение Наполеона о мире (1800), и чуть не погубил Питта, безжалостно проанализировав премьер-министра как государственного деятеля и как человека. Тем не менее он защищал частную собственность как необходимую основу прогрессивного, но упорядоченного общества и утверждал, что наилучшим является то правительство, которое делает «власть каждого человека пропорциональной его собственности».54 Он писал энергично и эффективно; тираж «Пост» значительно вырос за время его пребывания здесь.55 Но этот год суматошной работы привел к ухудшению его здоровья. Когда он вернулся в Грета-Холл (1802), он был физически и морально истощен — тело болело, муж отчужден, любовница отвергнута, воля — раб опиума.

Он начал принимать препарат еще в 1791 году, в возрасте девятнадцати лет.56 Он использовал его, чтобы успокоить нервы, уменьшить боль, вызвать сон, замедлить — или скрыть от себя — ухудшение работы сердца и легких, возможно, чтобы смириться с поражением. А когда неуловимый сон наконец наступал, он становился хозяином пугающих снов, на которые он намекнул в «Болях сна» (1803):

В его записных книжках рассказывается о воображаемом народе на Луне, «точно таком же, как люди этого мира, во всем, кроме того, что они едят с заднего сиденья, а кал у них во рту;… они мало целуются».58 Как и большинство из нас, он видел страшные сны, но в его случае настолько яркие, что иногда своими криками он будил всех домашних.59

Возможно, его недуги и лекарства, хотя иногда путали его мысли и ослабляли волю, открывали ему области и просторы восприятия и воображения, закрытые для нормальных умов. Как бы то ни было, его диапазон знаний был непревзойденным для его поколения, оставив Вордсворта в этом отношении далеко позади. Он смирялся перед Вордсвортом, но Вордсворт редко мог говорить о чем-то, кроме своих стихов, в то время как разговор Кольриджа, даже в его упадке, имел диапазон, живость и интерес, которые впечатлили Карлайла и даже могли заставить замолчать мадам де Сталь. В Вордсворте его восхищала концентрация цели и твердость воли старца; Кольридж все больше и больше подменял желание волей, а воображение — реальностью.

Он удивлялся своей скромности, но при этом был крайне застенчив, считал себя (впрочем, как и Вордсворт, и мы сами) самым интересным из всех субъектов и был тайно и агрессивно горд. Он обращал внимание на свою честность, строгий моральный кодекс, безразличие к деньгам и славе, но жаждал почестей, с удовольствием занимался плагиатом,60 одалживал деньги по забывчивости, бросал жену и детей и позволял друзьям содержать их. Возможно, опиум ослабил его сексуальные способности и позволил ему перепутать фантазию с исполнением.

В апреле 1804 года, желая уменьшить астму и ревматическую лихорадку с помощью средиземноморского воздуха и солнца, он принял от Вордсворта заем в сто фунтов,61 и отплыл на Мальту, в то время важнейший, но спорный бастион британской власти. Он взял с собой унцию неочищенного опиума и девять унций лауданума. Во время плавания, 13 мая, он записал в своем блокноте отчаянную молитву:

О Боже! Дай мне силы души, чтобы пройти одно тщательное испытание — если я высажусь на Мальте / несмотря на все ужасы, чтобы пережить один месяц нестимулированной природы….. Я любящий и добросердечный человек и не могу безнаказанно делать зло, но О! Я очень, очень слаб — с самого младенчества был таким — и существую только сейчас! Пощади меня, помилуй меня, Отец и Бог!62

Почти год он, казалось, восстанавливал самообладание. В июле его назначили личным секретарем сэра Александра Болла, губернатора Мальты, а в январе 1805 года перевели на более ответственную должность общественного секретаря. Он много работал, проявляя удивительные способности к суждению и применению. Затем, после года службы, он был настолько истощен, что впал наркотическую зависимость. Он покинул Мальту, путешествовал по Сицилии и Италии и вернулся в Англию (1806). К тому времени он уже больше, чем когда-либо, зависел от опиума, сдерживая его усыпляющее действие бренди.

26 октября 1806 года он встретился с Вордсвортами в трактире в Кендале. «Никогда, — писала Дороти под этой датой, — я не испытывала такого потрясения, как при первом взгляде на него»; настолько сильного, что «его глаза потерялись» в его опухшем лице, и лишь на мгновение мелькнуло прежнее «божественное выражение его лица».63 Он отправился в Кесвик и попросил жену о разводе. Она отказалась. Он покинул ее, взяв с собой сына Дервента, шести лет от роду. Он перевел на жену свою ренту от Веджвуда,64 Но Джосайя Веджвуд отказался от своей доли в 1813 году. Саути, обосновавшийся в Грета-холле с 1803 года, взял на себя заботу о своей невестке. Пережить кризис Кольриджу помог подарок в сто фунтов, анонимно присланный его товарищем по увлечению Де Квинси, а также лекции, которые он читал в Королевском институте в 1808, 1809 и 1810 годах.

В том же году закончилась великая дружба. Ее основой было взаимное вдохновение к поэзии; оно прекратилось, когда поэтическая купель иссякла в Кольридже после 1800 года из-за физического ослабления, усыпляющих опиатов, супружеского отчуждения и увлечения философией. Вордсворт поощрял обмен музами, внушая Кольриджу, что его гений предпочитает прозу. Кольридж был оскорблен, узнав, что все трое Вордсвортов предостерегали Сару Хатчинсон от поощрения его ухаживаний. Расхождения превратились в пропасть, когда в письме от 31 мая 1809 года Вордсворт предостерег Пула от слишком активного участия в новом журнале Кольриджа (1809–10), «The Friend». «Как один из самых близких и дорогих друзей Кольриджа, — писал Вордсворт:

Я сообщаю вам свое взвешенное мнение, сформированное на основе доказательств, которые укреплялись годами, что Кольридж не хочет и не может совершить ничего полезного ни для себя, ни для своей семьи, ни для человечества. Ни его таланты, ни его гений, какими бы могучими они ни были, ни его обширная информация не принесут ему никакой пользы; все они расстроены из-за нарушения его интеллектуальной и моральной конституции. Фактически у него нет ни волевой силы разума, ни способности действовать под влиянием долга или моральных обязательств.65

Это безжалостно и экстремально, но Вордсворт уже говорил об этом Кольриджу в письме за несколько недель до этого.66 Дело усугубилось, когда, по словам Кольриджа, Бэзил Монтагу сказал ему, что Вордсворт посоветовал ему не пускать Кольриджа к себе, поскольку Кольридж, сильно выпивая и делая другие вещи, стал «помехой» в Грасмире.67 Позднее (1812) Вордсворт заверил Кольриджа, что Монтагу неправильно его процитировал. Кольридж сделал вид, что принял объяснение, но порванные струны восстановить не удалось, и историческая дружба умерла.

XI. КОЛРИДЖ-ФИЛОСОФ: 1808–17 ГГ

Возможно, мы преувеличили крах Кольриджа; мы должны отметить, что между 1808 и 1815 годами он читал лекции — в Бристоле и в Королевском институте в Лондоне, — которые несколько страдали от путаницы мыслей и выражений, но впечатлили таких слушателей, как Чарльз Лэмб, лорд Байрон, Сэмюэл Роджерс, Томас Мур и Ли Хант; как будто в силу какого-то спонтанного esprit de corps, эти и другие писатели пришли на помощь своему искалеченному товарищу. Генри Крэбб Робинсон, среди друзей которого была дюжина английских и немецких знаменитостей, назвал третью из лондонских лекций «превосходной и очень немецкой». «В четвертой, — сообщал он, — способ рассмотрения предмета был очень немецким и слишком абстрактным для его аудитории, которая была невелика».68 Накопление фактов, идей и предрассудков у Кольриджа было слишком обильным, чтобы позволить ему придерживаться заявленной темы; он блуждал дико, но вдохновенно. Чарльз Лэмб, охарактеризовавший его в знаменитой фразе как «архангела, немного пострадавшего», сказал69 пришел к выводу, что «достаточно быть в пределах дуновения и ветра его гения, чтобы мы не могли спокойно владеть своими душами».70

В 1815–17 годах, когда Кольридж снова был близок к срыву, он излил свои стареющие выводы в печать. В «Теории жизни» (1815) он продемонстрировал удивительные познания в науке, особенно в химии, которую он знал благодаря дружбе с Хамфри Дэви; но он отверг все попытки объяснить разум в физико-химических терминах. Он назвал «абсурдным представление [Эразма] Дарвина о том, что человек развился из состояния оранга-аутанга».71

В книге «Руководство государственного деятеля» (1816) он предложил Библию в качестве «лучшего руководства для политического мышления и предвидения».

Историк обнаруживает, что великие события, даже самые важные изменения в торговых отношениях мира…. имели свое начало не в комбинациях государственных деятелей, не в практической проницательности деловых людей, а в закромах незаинтересованных теоретиков, в видениях гениев-затворников….. Все эпохальные революции христианского мира, революции религии, а вместе с ними и гражданских, социальных и бытовых обычаев соответствующих народов, совпадали с подъемом и падением метафизических систем.72

(Возможно, он думал о результатах размышлений Христа, Коперника, Гутенберга, Ньютона, Вольтера, Руссо). После честного изложения факторов, приведших к Французской революции, Кольридж пришел к выводу, что голос народа — это не голос Бога; что народ мыслит страстными абсолютами, и ему нельзя доверять власть;73 и что лучший путь к реформам лежит через совесть и действия образованного и собственнического меньшинства.74 Как правило, лучшим руководством к правильным действиям, как в политике, так и в других сферах, является Библия, поскольку в ней содержатся все важные истины истории и философии. «От трудящихся классов не требуется большего, чем это», и «возможно, в целом нежелательно….. Но вы…. как люди, принадлежащие к высшим слоям общества», должны также знать историю, философию и теологию. Противоядием от ложной государственности является история, как «сопоставление настоящего с прошлым и привычка вдумчиво сопоставлять события нашего века с событиями прошлого».75

В «Светской проповеди» (1817) продолжено обращение к «высшему и среднему классу» как лучшим проводникам разумных реформ и защитникам от «софистов и поджигателей революционной школы».76 Но в книге признавались и некоторые современные беды: безрассудное раздувание национального долга, крестьянство, погружающееся в нищету, труд детей на фабриках. Кольридж отмечал «глупость, самонадеянность и экстравагантность, которые последовали за нашим недавним беспрецедентным процветанием; слепые практики и ослепляющие страсти спекуляций в коммерческом мире, с косяком показных глупостей и чувственных пороков». Он оплакивал подверженность новой деловой экономики периодическим подъемам и депрессиям, что приводило к краху и всеобщим страданиям.77

Он рекомендовал провести несколько базовых реформ. «Наши производители должны согласиться на регулирование».78 особенно в отношении детского труда. Государство должно признать своими «позитивными целями»: 1. Сделать средства существования более легкими для каждого человека. 2. Обеспечить каждому из своих членов надежду на улучшение своего положения и положения своих детей. 3. Развитие тех способностей, которые необходимы для его человечности, т. е. для его рационального и нравственного бытия».79 Он призывал к организации лидеров всех профессий для изучения социальной проблемы с точки зрения философии и выработки рекомендаций для общества; и эта «национальная церковь должна финансироваться государством».80

В конце своей «Светской проповеди» Кольридж признал, что никакая чисто мирская или светская мудрость не может решить проблемы человечества; только сверхъестественная религия и Богом данный моральный кодекс могут обуздать присущую людям склонность.81 Зло настолько врождено в нас, что «один только человеческий разум…» «недостаточен для того, чтобы восстановить здоровье воли».82 Он призывал к смиренному возвращению к религии и к полной вере в Христа как Бога, умершего для искупления человечества.83

В 1815–16 годах Кольридж написал или продиктовал некоторые «Очерки моей литературной жизни и мнений» для использования в предполагаемой автобиографии. Этот том так и не был завершен, и Кольридж опубликовал наброски в 1817 году под названием «Литературная биография» (Biographia Literaria), которая сегодня является наиболее доступным источником информации о мыслях Кольриджа в области философии и литературы. Она удивительно последовательна и ясна, если учесть, что большая ее часть была написана во время отчаяния из-за пристрастия к опиуму, накапливающихся долгов и неспособности обеспечить образование сыновей.

Он начал с отказа от ассоциативной психологии, которая когда-то его увлекала; он отверг представление о том, что все мысли — это механический продукт ощущений; они, по его мнению, дают нам лишь сырье, которое «я» — помнящая, сравнивающая, продолжающая жить личность — перерабатывает в творческое воображение, целенаправленное мышление и сознательное действие. Весь наш опыт, осознанный или нет, записывается в памяти, которая становится хранилищем, из которого разум — осознанно или нет — черпает материал для интерпретации настоящего опыта и освещения текущего выбора. Здесь, конечно, Кольридж следовал за Кантом. Десять месяцев, проведенные в Германии, превратили его не только из поэта в философа, но и из детерминиста-спинозиста в кантианца со свободной волей. Здесь он полностью признал свой долг. «Труды прославленного мудреца из Кенигсберга… более, чем любая другая работа, одновременно оживили и дисциплинировали мое понимание».84

От Канта Кольридж перешел к фихтевскому возвеличиванию самости как единственной непосредственно познаваемой реальности, через гегелевское противопоставление и объединение природы и самости, к шеллинговскому подчинению природы и разума как двух сторон одной реальности, в которой, однако, природа действует бессознательно, тогда как разум может действовать сознательно и достигает своего высшего выражения в сознательных творениях гения. Кольридж свободно заимствовал у Шеллинга и часто пренебрегал упоминанием своих источников;85 Но он признавал свои общие долги и добавлял: «Для меня будет счастьем и честью, если мне удастся сделать саму систему [Шеллинга] понятной для моих соотечественников».86