Путь к утопии через образование долог и труден, но человек уже достиг определенного прогресса на этом пути, и нет видимого предела его дальнейшему продвижению. Цель — человечество, достаточно образованное и дальновидное, чтобы действовать разумно и свободно. Анархизм — это далекий идеал, но для многих последующих поколений он останется идеалом, а природа человека будет требовать определенной формы правления. Мы должны продолжать надеяться, что в наших далеких и очищенных потомках разум перерастет в упорядоченную свободу.
В Годвине, должно быть, бурлил богатый источник интеллектуальной энергии, ведь в 1794 году, всего через год после публикации своего громоздкого «Расследования», он выпустил выдающийся, по мнению многих, роман того времени «Калеб Уильямс», в котором показал «дух и характер правительства, вторгающегося во все слои общества». К этой истории автор добавил свой собственный живой роман: он женился на Мэри Уолстонкрафт (1797), удочерил ее свободолюбивую дочь Фанни Имлэй и год жил с Мэри в стимулирующем общении. «Я почитал ее интеллектуальные способности, — говорил он, — и благородную щедрость ее наклонностей; простой нежности было бы недостаточно для того счастья, которое мы испытали».32 Как мы уже видели, она умерла вскоре после рождения Мэри Годвин Шелли.
В 1801 году он женился на миссис Мэри Джейн Клэрмонт, чья дочь (от первого мужа) стала одной из любовниц Байрона. Годвин и его жена поддерживали свой сложный выводок, публикуя книги, среди которых «Рассказы из Шекспира» (1807) Чарльза и Мэри Лэмб. В ходе реакции, которая вырвала Вордсворта и Кольриджа из его дружбы, Годвин пережил трудные времена, и его тоже постиг естественный консерватизм старости. Шелли, сам оказавшийся в затруднительном положении, помог ему; а в 1833 году, по иронии истории, правительство, которое он терпел как необходимое зло, сделало его «старшиной казначейства» со скромной пенсией, которая кормила его до самой смерти (1836).
III. МАЛЬТУС О НАРОДОНАСЕЛЕНИИ
Книга Годвина «Расследование» спровоцировала выход в свет книги, гораздо более известной, чем его собственная. Этому способствовала необычная реакция сына на либеральную философию отца.
Дэниел Мальтус (умер в 1800 году) был приятным эксцентриком, личным другом Дэвида Юма и Жан-Жака Руссо. Он разделял скептицизм шотландцев и пессимизм швейцарцев в отношении цивилизации. Он лично следил за образованием своего сына до колледжа и верил, что Томас Мальтус (1766–1834) будет законопослушным радикалом, как он сам и Годвин. Томас окончил Кембридж и в 1797 году принял англиканский сан. Когда вышла книга Годвина (1793), отец и сын провели много горячих споров о ее содержании. Томас не разделял энтузиазма отца по поводу этой книги. Он считал, что утопические фантазии торжествующего разума будут постоянно сбиваться простым фактом, столь убедительно изложенным в Книге Екклесиаста, что при увеличении предложения продовольствия его благотворность вскоре аннулируется ростом населения. Поскольку плодородие земли ограничено, а сексуальной мании мужчин нет предела, умножение числа ртов — за счет более ранних браков, безрассудного размножения, снижения младенческой и старческой смертности — должно вскоре поглотить возросшее количество пищи. Отец не согласился с этим выводом, но восхитился силой, с которой он был аргументирован, и попросил сына изложить свои взгляды. Томас так и сделал, и результат был опубликован в 1798 году под названием «Эссе о принципе народонаселения в его влиянии на будущее совершенствование общества» (An Essay on the Principle of Population as It Affects the Future Improvement of Society).
Она началась с обезоруживающего извинения перед двумя писателями, чей оптимизм она оспаривала:
Я не сомневаюсь в таланте таких людей, как Годвин и Кондорсе. Я с большим удовольствием прочитал некоторые из их рассуждений о совершенстве человека и общества. Я был согрет и восхищен чарующей картиной, которую они рисуют. Я горячо желаю таких счастливых улучшений. Но на пути к ним я вижу огромные и, по моему разумению, непреодолимые трудности. Эти трудности я и хочу изложить; заявив в то же время, что, не ликуя по поводу них как повода для триумфа над друзьями нововведений, ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем видеть их полное устранение».33
Мальтус попытался изложить свои доводы в математической форме. Допуская, что запас продовольствия может увеличиваться арифметически каждые двадцать пять лет (от 1 до 2, от 3 до 4, от 5 до 6 и т. д.), население, если его не сдерживать, и допуская наличие четырех выживших детей у каждой пары, будет увеличиваться геометрически каждые двадцать пять лет (от 1 до 2, от 4 до 8, от 16 до 32…). При таком темпе «через два столетия население будет относиться к средствам существования как 25 к 9; через три столетия — как 4096 к 13; а через 2000 лет разница будет неисчислимой».34 Причина, по которой население не росло так быстро, заключается в том, что оно было ограничено как негативными, так и позитивными сдерживающими факторами воспроизводства. Негативные сдерживающие факторы были превентивными: отсрочка вступления в брак из-за бедности или других причин; «порок» (под которым Мальтус подразумевал внебрачные связи), «противоестественные страсти» (гомосексуальность, содомия и т. д.) и различные средства контрацепции в браке и вне его. Когда эти негативные факторы не смогли удержать население в равновесии с запасами продовольствия, природа и история предоставили позитивные сдерживающие факторы, действующие на уже существующих особей: детоубийство, болезни, голод и войны, болезненно уравновешивающие рождаемость и смертность.
Из этого мрачного анализа Мальтус сделал удивительные выводы. Во-первых, бесполезно повышать заработную плату рабочим, так как при повышении зарплаты рабочие будут жениться раньше и рожать больше детей; население будет расти; количество ртов будет увеличиваться быстрее, чем количество пищи, и бедность восстановится. Точно так же бесполезно повышать «тарифы для бедных» (налоги на содержание безработных); это послужит стимулом к безделью и увеличению семей; рты снова будут размножаться быстрее, чем товары; конкуренция между покупателями позволит продавцам повышать цены на свои уменьшающиеся запасы, и вскоре бедные станут такими же бедными, как и раньше.35
Чтобы завершить уничтожение Годвина, Мальтус перешел к рассмотрению «мечты» философского анархизма. Если бы правительство исчезло, «каждый человек был бы вынужден силой охранять свой маленький магазин», как мы закрываем двери и окна, когда закон и порядок не работают. «Эгоизм бы торжествовал…, а содержание было бы вечным».36 При снятии всех ограничений на спаривание и соитие размножение будет развиваться быстрее, чем производство, перенаселение сократит количество товаров, выделяемых каждому человеку, и утопия рухнет в отчаянной конкуренции, спирали цен и зарплат, неизбежном хаосе, распространяющемся несчастье.37 Правительство должно быть восстановлено; частная собственность должна быть защищена, чтобы стимулировать производство и инвестиции; частное насилие должно быть подавлено общественной силой. История вернется к своей традиционной формуле: продукты природы, разделенные природой человека.
В пересмотренной и значительно расширенной форме «Очерка» Мальтус более четко и жестко, чем прежде, изложил превентивные меры, которые могли бы сделать ненужными катастрофические методы лечения, использованные природой и историей. Он предложил прекратить помощь бедным и ограничить вмешательство в свободное предпринимательство; закон спроса и предложения должен действовать в отношениях производителей и потребителей, работодателей и работников. Необходимо препятствовать ранним бракам, чтобы снизить рождаемость. «Наша обязанность — «не вступать в брак до тех пор, пока у нас не будет достаточной перспективы содержать наших детей».38 Прежде всего, мужчины должны научиться нравственной сдержанности до и после брака. «Промежуток между возрастом полового созревания и… браком должен… проходить в строгом целомудрии».39 В браке не должно быть контрацепции ни в каком виде. Если эти или аналогичные предписания не соблюдаются, мы должны смириться с периодическим сокращением перенаселения в результате голода, моровой язвы или войны.
Эссе о народонаселении было воспринято консервативными слоями британского народа как божественное откровение. Парламент и работодатели сочли оправданным сопротивление требованиям либералов вроде Роберта Оуэна о законодательном смягчении «законов» спроса и предложения. Уильям Питт отозвал внесенный им законопроект о расширении помощи бедным.40 Меры, уже принятые правительством против британских радикалов, казались оправданными утверждением Мальтуса, что эти распространители утопий соблазняют простые души трагическими заблуждениями. Британские промышленники укрепились в своем убеждении, что низкая заработная плата способствует дисциплинированному труду и послушанию. Рикардо сделал мальтузианскую теорию основой своей «мрачной науки». (Именно после прочтения Мальтуса Карлайл дал экономике это название). Теперь почти все зло, связанное с промышленной революцией, можно было приписать безрассудной плодовитости бедняков.
Поначалу «Эссе» Мальтуса повергло либералов в ужас и смятение. Годвину потребовалось двадцать лет, чтобы подготовить свой ответ, а затем его книга «О народонаселении, ответ Мальтусу» (1820 г.) стала в основном повторением его надежд и жалобой на то, что Мальтус превратил друзей прогресса в реакционеров на все сто.41 Уильям Хэзлитт был исключением: в эссе о Мальтусе в «Духе времени» (1824) он атаковал безжалостного божества со всей остротой своего интеллекта. Плодовитость растений, по его мнению, может превзойти плодовитость женщин. «Зерно кукурузы будет размножаться и распространять себя гораздо быстрее, чем человеческий род. Бушель пшеницы засеет одно поле; это поле даст семена для 20 других».42 Произойдут «зеленые революции».
Более поздние авторы приводили множество фактов, чтобы успокоить мальтузианские страхи. В Европе, в Китае, в Индии население после Мальтуса увеличилось более чем в два раза; тем не менее их люди питаются лучше, чем раньше. В Соединенных Штатах население удвоилось в несколько раз с 1800 года; тем не менее, несмотря на все меньший процент необходимых для этого людей, сельское хозяйство производит больше продукции, чем когда-либо прежде, и имеет огромные излишки для экспорта. Вопреки мнению Мальтуса, рост заработной платы привел не к увеличению, а к снижению рождаемости. Проблема больше не в дефиците семян или полей, а в нехватке нечеловеческой энергии для работы механизмов сельского хозяйства и промышленности, деревень и городов.
Конечно, настоящим ответом Мальтусу стала контрацепция — ее моральное признание, более широкое распространение, большая эффективность и низкая стоимость. Общая секуляризация мысли разрушила теологические барьеры на пути контроля рождаемости. Промышленная революция превратила детей из экономических активов, которыми они были на ферме, в экономические препятствия, которыми они стали в городах, поскольку детский труд постепенно сокращался, образование становилось дорогим, а городская скученность росла. Распространение интеллекта: мужчины и женщины поняли, что изменившиеся условия больше не требуют больших семей. Даже война теперь требовала технической изобретательности для конкуренции в уничтожении материалов, а не масс молодых людей, задействованных в конкурентных убийствах.
Так что ответом Мальтусу стали не теории Годвина, а «неомальтузианцы» и их пропаганда контроля рождаемости. В 1822 году Фрэнсис Плейс опубликовал «Иллюстрации и доказательства принципа народонаселения». Он принял принцип Мальтуса, согласно которому население имеет тенденцию расти быстрее, чем запасы продовольствия. Сдерживание, соглашался он, необходимо, но не путем откладывания брака; лучше было бы принять контрацепцию как законную и относительно моральную замену слепой плодовитости природы и массового уничтожения войной. (У него самого было пятнадцать детей, из которых пятеро умерли в детстве) Он разбросал по Лондону напечатанные за свой счет листовки, пропагандирующие контроль над рождаемостью, и продолжал свою кампанию до самой смерти в возрасте восьмидесяти трех лет (1854).
Мальтус прожил достаточно долго, чтобы почувствовать силу аргументов Плейса. В 1824 году он опубликовал в Британской энциклопедии статью, в которой пересмотрел свою теорию, отказался от пугающих математических соотношений и сделал новый акцент на перенаселении как факторе борьбы за существование. Много лет спустя Чарльз Дарвин написал в своей «Автобиографии»:
В октябре 1838 года, через пятнадцать месяцев после начала моих систематических исследований, я случайно прочитал для развлечения «Мальтус о народонаселении»; и, будучи хорошо подготовленным к борьбе за существование… из долгого наблюдения за повадками животных и растений, я сразу же понял, что в этих обстоятельствах благоприятные вариации будут иметь тенденцию сохраняться, а неблагоприятные — уничтожаться. Результатом этого будет образование нового вида. Таким образом, у меня наконец-то появилась теория, по которой можно работать.
И вот, после почти целого поколения дальнейших исследований и размышлений, Дарвин опубликовал (1859) «Происхождение видов», самую влиятельную книгу девятнадцатого века. Цепь идей украшает «Великую цепь бытия» и лежит в основе истории цивилизации.
IV. БЕНТАМ О ЗАКОНЕ
Бентам — орешек посложнее, чем Годвин или Мальтус, ведь Годвин предлагал заманчивые идеалы, Мальтус — увлекательные ужасы, а Джереми Бентам (1748–1832) писал об экономике, ростовщичестве, полезности, праве, справедливости и тюрьмах — и ничего из этого не очаровывает; кроме того, сам он был уединенным гигантом, бесконечно ученым, размышляющим о непредсказуемых вещах, мало публикующим, все реформирующим и взывающим о браке двух людоедов — логики и права. И все же его влияние, растущее на протяжении восьмидесяти четырех лет, превзошло свое время и охватило целое столетие.
Он был сыном богатого адвоката, который почти задавил его образованием. Нам рассказывают, что к трем годам он прочитал восьмитомную «Историю Англии» Поля де Рапена и начал изучать латынь. (Эта удушающая педагогика была передана ученику Бентама Джеймсу Миллю, который применил ее к своему сыну Джону). В Вестминстерской школе Джереми преуспел в написании греческой и латинской поэзии. В Оксфорде он специализировался на логике и получил степень в пятнадцать лет. Он продолжил изучать право в Линкольнс-Инн, но хаос в юридических книгах вызвал его негодование, и он решил, во что бы то ни стало, привнести разум и порядок в британскую юриспруденцию и законодательство. В декабре 1763 года, в возрасте пятнадцати лет, он услышал хвалебную речь сэра Уильяма Блэкстоуна об английском праве; его поразило и оттолкнуло это беспрекословное преклонение, которое могло лишь отсрочить правовую реформу. С тех пор почти до самой смерти он думал о том, чтобы привнести в английское право рациональность, последовательность и гуманность. «Есть ли у меня, — спрашивал он себя, — гений к чему-либо? Что я могу создать?… Что из всех земных занятий является самым важным? Законодательство. Есть ли у меня гений к законодательству? Страшно и трепетно я дал себе ответ: «Да»».43 Эта робкая гордость может стать источником достижений.
Он привнес в свою задачу ум реалиста, присягнувшего на верность порядку и разуму. Его возмущали такие гнетущие абстракции, как долг, честь, власть и право; он любил разбивать их на конкретные реалии и рассматривать каждую часть с настойчивым вниманием к фактам. Что такое, например, право? Является ли оно «естественным» — тем, что причитается нам от рождения, как предполагала Декларация прав человека Французской революции, — или это просто индивидуальная свобода, подчиненная общественному благу? Что такое равенство? Существует ли оно вне математической абстракции? Является ли неравенство способностей, имущества и власти неизбежной судьбой каждого живого существа? Что такое «здравый смысл» или «естественное право»? Все эти абстракции, по мнению Бентама, были «бессмыслицей на ходулях».44 которые не дают покоя ни университетам, ни парламентам, ни судам.
Мы можем представить себе, что такой нетерпеливый реалист сделал с теологией, существовавшей в его время и месте. Он не нашел применения традиционному божеству в попытке беспристрастно взглянуть на мир науки, истории, экономики, права и управления.45 Он старался сдерживать свой острый язык в этих вопросах, поскольку считал, что англиканская церковь сравнительно рациональна и может стать благодетельной; но духовенство чувствовало его молчаливую враждебность и осуждало его утилитаризм, вполне справедливо, как «безбожную философию».46
Он начал с того, что попытался опровергнуть мнение Блэкстоуна как энкомиста британской конституции. Это мистическое образование представлялось ему лоскутным и устаревшим продуктом случайных обстоятельств, противоречивых компромиссов, поспешных поправок и мимолетных вдохновений, не связанным никакой логикой и не основанным ни на каких принципах. Поэтому (пока американские колонии игнорировали это джентльменское соглашение) Бентам выпустил, как искру с наковальни, «Фрагмент о правительстве» (1776) — первый удар того «философского радикализма», которому предстояло бороться полвека, прежде чем одержать половину победы в 1832 году.
Двадцативосьмилетний претендент, похвалив Блэкстоуна за то, что он «научил юриспруденцию говорить на языке ученых и джентльменов», упрекнул его в том, что он сводит конституцию к суверенитету короля. Напротив, разумная конституция распределяет полномочия правительства между различными его частями, способствует их сотрудничеству и взаимному сдерживанию. Руководящим принципом законодателей должна быть не воля начальства, а «наибольшее счастье наибольшего числа» тех, для кого они принимают законы; и надлежащей проверкой предлагаемого закона является его полезность для этой цели».47 Здесь, в знаменитом «принципе полезности», заключалась суть правового и этического учения Бентама. Это был замечательный коррелят Декларации независимости, которую Томас Джефферсон опубликовал в том же году; философия и история вкратце соединились, а христианская традиция — Бентам невольно — согрела и благословила этот союз.
Эта небольшая книга была написана в более понятном стиле и в более привлекательном духе, чем более поздние трактаты Бентама. Некоторое время он провел в путешествиях. Из России в 1787 году он отправил в Англию «Защиту ростовщичества» — то есть интереса. Он выступал против теологического осуждения интереса; в экономике, как и в политике, человек должен быть настолько свободен в использовании своих собственных суждений, насколько это позволяет благо общества. Бентам был либералом, но в понимании XVIII века, когда это слово означало защитника свободы; он был согласен с физиократами и Джефферсоном в том, что государство должно свести к минимуму свое вмешательство в индивидуальную свободу. Он был радикалом — до мозга костей; но он не был сторонником национализации промышленности. В 1787 году было не так много промышленных предприятий, которые можно было бы национализировать.
По возвращении из России Бентам подготовил к публикации свой главный труд: Принципы морали и законодательства» (1789; его пресса склонялась к революционным датам). Это трудная книга, сурово подкрепленная сотней определений, но к концу оставляющая непрофессионального читателя в полном замешательстве. Но Бентам решал сложную задачу: заменить теологическую этику естественной; основывать поведение и закон на групповых или национальных потребностях, а не на воле руководителя или класса; освободить закон и поведение от религиозных декретов с одной стороны и революционных мечтаний с другой. Человеку, решающему такие задачи, можно позволить иногда погрешить против морального обязательства писателя быть ясным.
Новой основой как морали, так и права должен был стать принцип полезности — полезность поступка для индивида, обычая для группы, закона для народа, международного соглашения для человечества. Бентам считал само собой разумеющимся, что все организмы стремятся к удовольствию и избегают боли. Удовольствие он определял как любое удовлетворение, боль — как любое неудовлетворение, телесное или душевное. Полезность — это способность приносить удовольствие или избегать боли; счастье — это постоянство и последовательность удовольствий. Полезность не обязательно должна быть исключительно индивидуальной; она может быть, частично или в основном, полезной для семьи, сообщества, государства или человечества. Индивид может (благодаря своим социальным инстинктам) находить удовольствие или избегать боли, подчиняя свое удовлетворение удовлетворению группы, к которой он принадлежит.48 Следовательно, помимо непосредственной цели, конечным объектом и моральным критерием всех действий и законов является степень, в которой они способствуют наибольшему счастью наибольшего числа людей. «Я хотел бы, чтобы самый дорогой мне друг знал, что его интересы, если они вступают в конкуренцию с интересами общества, для меня ничто. Так я служил бы своим друзьям — так они служили бы мне».49