Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Большинство следующих стихотворений следует рассматривать как эксперименты. Они написаны главным образом для того, чтобы выяснить, насколько разговорный язык средних и низших слоев общества приспособлен для целей поэтического наслаждения. Читатели, привыкшие к вульгарности и бессодержательной фразеологии многих современных писателей, если они дочитают эту книгу до конца, возможно, часто будут вынуждены бороться с чувством странности и неловкости; они будут озираться в поисках поэзии, и у них возникнет желание поинтересоваться, с помощью какой вежливости эти попытки могут быть допущены к этому названию. Желательно, чтобы такие читатели… не допускали, чтобы одинокое слово «Поэзия», слово с весьма спорным значением, стояло на пути их удовлетворения…..

Читатели, обладающие высокой рассудительностью, могут не одобрить стиль, в котором выполнены многие из этих произведений….. Им покажется, что, желая избежать распространенных в то время недостатков, автор иногда опускался слишком низко, и что многие выражения слишком привычны и не имеют достаточного достоинства. Можно предположить, что чем больше читатель знаком с нашими старшими писателями, тем меньше у него будет поводов для подобных жалоб».26

Проза мешала их поэзии: владелец дома в Алфоксдене уведомил Вордсвортов, что их аренда не может быть продлена после 30 июня 1798 года. 25 июня Уильям и Дороти отправились в Бристоль на переговоры с Коттлом. 10 июля они переправились на пароме через реку Северн и прошли десять миль по Уэльсу до Тинтернского аббатства. Возле этой «очень красивой руины» и на обратном пути в Бристоль Вордсворт написал первый набросок стихотворения, которое было добавлено в качестве заключительной части «Лирических баллад».

Маленькая книжка была опубликована 4 октября 1798 года, через девятнадцать дней после отъезда негласных авторов в Германию. Название было подходящим: Основной вклад Кольриджа был прямым потомком старых английских баллад — рассказов в песенных стихах; а большая часть вклада Вордсворта была простой лирикой простой жизни на почти моносиллабическом языке английского крестьянства. Книга открывалась «Восстанием древнего Маринера»; оно занимало пятнадцать из 117 страниц; это была самая длинная запись и, возможно, самая лучшая, хотя Англия осознавала это лишь постепенно, а Вордсворт — никогда.

У «Rime» действительно много недостатков, но мы не должны подчеркивать среди них абсурдность этой истории; Кольридж попал в царство тайн и воображения, где могло произойти все, что угодно, и могучие события могли вытекать из пустяковых происшествий. Ему приходилось полагаться на воображение, ведь он никогда не был в море,27 и ему приходилось заимствовать из книг о путешествиях морские термины и настроения. Тем не менее он уловил мистическую ауру старых легенд, маршевый ритм старых баллад; и старый моряк увлекает нас за собой почти до самого конца. Это, конечно, одна из величайших лирических песен на английском языке.

В основном, Вордсворт приводил примеры того, как он находил мудрость в простых душах. Некоторые из этих стихотворений, например «Мальчик-идиот» и «Саймон Ли», были уморительно сатиричны рецензентами; но кто из нас не сочувствовал терпеливой любви матери к своему безобидному слабоумному ребенку? (Одна из строк этого понимающего стихотворения повествует о «зеленой траве — вы почти слышите, как она растет»;28 это было вырвано у Дороти?) Затем, задержавшись на сельских типах, Вордсворт завершает книгу медитативными «Строками, сочиненными в нескольких милях над Тинтернским аббатством». Здесь он дал высшее выражение своему чувству, что природа и Бог (Deus sive Natura Спинозы) едины, выступая не только через чудеса роста, но и через те потрясающие и (на человеческий короткий взгляд) кажущиеся разрушительными силы, которым Тернер в то время поклонялся в красках. К его блужданиям по лесам и полям, гребле по спокойным озерам и карабканьям по массивным скалам, к тысяче криков и шепотов тысячи форм жизни, даже якобы неживого мира…

Дороти тоже пришла к этому целительному, объединяющему вероучению и нашла его не противоречащим ее христианской вере. В конце своего гимна Вордсворт добавил пайон ей, как своей сестре-душе, и попросил ее держаться до конца

Лирические баллады» не были приняты благосклонно. «Они никому не нравятся», — сообщала миссис Кольридж — жена, простительно завидовавшая Музе своего мужа. Рецензенты были так заняты разоблачением неплотных соединений в «Маринере» и неплотных чувств в частушках Вордсворта, что, похоже, никто из них не признал «Маринера» будущим местом во всех антологиях, хотя некоторые заметили благочестивый пантеизм «Тинтернского аббатства». Маленькая книжка была продана тиражом в пятьсот экземпляров за два года, и Кольридж приписывает часть этих продаж моряку, который, судя по «Rime», решил, что книга является сборником флотских песен. Вордсворт приписал запоздание с продажей включению «Древнего Маринера».

В 1799 году, пока Кольридж находился в Германии, Вордсворт подготовил второе издание «Баллады». 24 июня он написал Коттлу: «Из того, что я понял, следует, что «Ancyent Marinere» в целом повредила тому. [Возможно, это и так.]… Если бы томик дошел до второго издания, я бы вставил вместо него несколько мелочей, которые скорее отвечали бы общему вкусу».32 Книга «Маринер» была включена во второе издание с (обезоруживающей?) запиской Вордсворта, в которой он признавал ее недостатки, но указывал на ее достоинства.

Это издание (январь 1801 года) содержало новую поэму Вордсворта «Майкл» — неторопливо рассказанную в стихах историю о восьмидесятичетырехлетнем пастухе, верном в труде, твердом в морали, любимом в своей деревне, и о его сыне, который переехал в город и стал беспутным дегенератом. В новом предисловии Вордсворт подробно и в знаменитых ныне предложениях изложил свою теорию поэзии: Любой предмет или идея могут породить поэзию, если они пронизаны чувством и несут в себе значимость; и любой стиль или язык может быть поэтическим, если он передает такое чувство и значимость. «Поэзия — это спонтанный перелив сильных чувств; она берет свое начало от эмоций, вспоминаемых в спокойствии»;33 Сам художник должен контролировать свои эмоции, прежде чем придать им форму. Но такие эмоции не ограничиваются грамотными или элитой; они могут проявляться как у неграмотного крестьянина, так и у ученого или лорда; и, возможно, в большей чистоте и ясности в более простой душе. Выражение также не нуждается в особом поэтическом словаре или стиле; лучший стиль — самый простой, лучшие слова — наименее обесцвеченные претенциозностью или напыщенностью. В идеале поэт должен говорить на языке простого человека; но даже заученные слова могут быть поэтическими, если они передают чувство и моральную силу.

Ведь в конечном итоге в любом искусстве важна нравственная составляющая. Что толку в нашем мастерстве владения звуком или формой, если мы не стремимся быстрее принять проясняющую, исцеляющую или облагораживающую мысль? «Великий поэт должен в определенной степени исправлять чувства людей…. делать их более здравыми, чистыми и постоянными, короче говоря, более созвучными природе — то есть вечной природе и великому духу вещей. Он должен иногда путешествовать перед людьми, а также поблизости от них».34 Идеальный поэт, или художник, или скульптор — это философ, облекающий мудрость в искусство, раскрывающий смысл через форму.

Это предисловие сыграло свою роль в истории, поскольку помогло покончить с вычурным языком, сословными предрассудками, классическими ссылками и мифологическими излишествами, которыми часто пестрели поэзия и ораторское искусство эпохи английского Августа. Она провозглашала права чувства и — в самом неромантическом стиле — давала еще один прием романтике. Сам Вордсворт был классического склада и настроения, наделенный мыслями и правилами; он обеспечил спокойствие воспоминаний, а Кольридж привнес эмоции и воображение. Это было прекрасное сотрудничество.

VIII. СТРАНСТВУЮЩИЕ УЧЕНЫЕ: 1798–99 ГГ

Не дождавшись публикации своей книги и получив дополнительный подарок Кольриджу от Джозайи Веджвуда и аванс Вордсворту от его брата Ричарда, два поэта и Дороти отплыли 15 сентября 1798 года из Ярмута в Гамбург. Там, после невпечатляющего визита к стареющему поэту Клопштоку, они расстались: Кольридж отправился учиться в Геттингенский университет, а Вордсворт и Дороти отправились в «вольный имперский город» Гослар, расположенный у северного подножия гор Гарц. Там, вопреки плану, но обездвиженные холодом, Вордсворты пробыли четыре месяца. Они топтали улицы, кормили печку, писали и переписывали стихи. Согреваясь воспоминаниями, Вордсворт написал первую книгу «Прелюдии», своей автобиографической эпопеи. Затем, внезапно осознав, как сильно они любят Англию, они отправились пешком холодным 23 февраля 1799 года, чтобы попрощаться с Кольриджем в Геттингене, а затем поспешить обратно через бурное Северное море в Ярмут и далее в Сокберн на Тисе, где Мэри Хатчинсон спокойно ждала Уильяма, чтобы жениться на ней.

Тем временем в Геттингене Кольридж делал все возможное, чтобы стать немцем. Он выучил язык и увлекся немецкой философией. Не найдя объяснения разума в психологии материализма, он отказался от механистического ассоцианизма Хартли и принял идеализм Канта и теологию Шеллинга, который представлял природу и разум как два аспекта Бога. Он слышал или читал лекции Августа Вильгельма фон Шлегеля о Шекспире и почерпнул из них множество идей для своих собственных поздних лекций о елизаветинской драме. Опьяненный идеями и абстракциями, он утратил свою былую склонность к чувствам и образам и забросил поэзию ради философии. «Поэт во мне умер, — писал он, — я забыл, как делать рифму».35 Он стал носителем немецкой философии в Англии.

В июле 1799 года он покинул Германию и вернулся в Незер-Стоуи. Но годичное отсутствие жены притупило остроту мужских чувств; Сара Кольридж больше не была романтиком, а муж и жена были омрачены недавней смертью их второго ребенка, Беркли. В октябре, беспокойный, он отправился на север, чтобы повидать Вордсворта в Сокберне. Во время этого визита он слишком долго держал руку Сары Хатчинсон, сестры Мэри; какое-то мистическое течение перешло от женщины к мужчине, и Кольридж погрузился в свою третью несчастную любовную связь. Эта Сара, помня о своих обязательствах перед другой, дарила ему привязанность, но не более. После двух лет тщетных ухаживаний он смирился с поражением и написал трогательную оду «Уныние», ставшую едва ли не последней вспышкой его поэзии.

Вместе с Вордсвортом он совершил пеший тур по Озерному краю, каждый из которых искал свой дом. В Кесвике он думал, что нашел его, но предложение о работе в «Морнинг Пост» заставило его уехать в Лондон. Тем временем Вордсворт снял коттедж в тринадцати милях к югу, в Грасмире. Он вернулся в Сокберн и заручился согласием Дороти на переезд; 17 декабря 1799 года брат и сестра начали свой долгий путь, в основном пешком, из Сокберна в Грасмир, преодолев много миль по огрубевшим за зиму и изрытым колеями дорогам. 21 декабря они разбили свой очаг в местечке, которое Вордсворт назвал «Таунс-Энд» и которое позже получило название «Голубиный коттедж». Там они прожили самые трудные и самые счастливые годы своей жизни.

IX. ИДИЛЛИЯ В ГРАСМИРЕ: 1800–03

С 14 мая 1800 года по 16 января 1803 года Дороти вела свой «Грасмирский дневник». Через эти 150 страниц мы можем увидеть и почувствовать повседневную жизнь брата и сестры, а позже, ненадолго, брата, сестры и жены. Климат Грасмира не способствовал здоровью: дождь или снег шел почти каждый день, а зимние холода — даже со снегом — могли вновь наступить в июне или июле.36 Солнечные дни превращались в экстаз, а редкое появление луны — в преображающее откровение. Коттедж отапливался углем в камине и печке, но иногда, как заметила Дороти, «я не могла уснуть от холода». Они стоически переносили непогоду, благодарные за весну и обычную мягкость дождя; «дождь шел очень мягко и сладко» неоднократно встречается в дневнике. «Иногда Грасмир выглядел так красиво, что мое сердце почти растаяло».37

Они много гуляли, вместе или порознь: то на милю в Амблсайд за почтой, то на полдня в Кесвик после того, как там поселился Кольридж. Вордсворт, казалось, был доволен своей сестрой-невестой, называя ее

И уже в 1802 году (в год своей женитьбы) он называл ее «моя любовь».38 Она довольствовалась тем, что называла его «милый брат».39

Теперь ее доход составлял сорок фунтов, а его — семьдесят; это (в добавление к некоторым поступлениям от его публикаций) составляло около ста сорока фунтов (3500?) их годового дохода. У них была одна или две служанки, поскольку бедность была настолько общей, что многие женщины, оставшиеся без супруга, были готовы работать за ночлег и питание. Поэт и сестра одевались просто: Дороти в одежде, обычно сделанной ею самой, вплоть до обуви;40 Уильям — в крестьянском одеянии или в бросовой одежде, которую ему присылали друзья.41 Но они держали огород и иногда ловили рыбу в озере. Более того, в дневнике записано: «Я пекла пироги и пирожки».42 «хлеб и пироги».43 «пироги и торты».44 Уильям был избалован.

Но он тоже работал. Часть каждого обычного дня он сочинял, обычно во время своих уединенных прогулок, после которых возвращался, чтобы продиктовать Дороти строки. Кроме того, он рубил дрова, копал и сажал в саду, а «Уильям расчистил дорожку к необходимому».45-то есть через снег к туалету на улице. Добавим, что Дороти варила эль,46 и «мы одолжили несколько бутылок для розлива рома».47 Несмотря на овощи, Уильям страдал от геморроя,48 и (после 1805 года) от ослабленного зрения и бессонницы; много вечеров Дороти приходилось читать ему, чтобы он заснул.49

В те теократические дни неожиданно вмешались деньги и брак. 24 мая 1802 года сэр Джеймс Лоутер, граф Лонсдейл, умер, оставив свое имущество и титул своему племяннику, сэру Уильяму Лоутеру, который договорился о выплате денег, причитавшихся сэру Джеймсу, наследникам Джона Вордсворта-старшего. По всей видимости, четыре тысячи фунтов были разделены между детьми. Хотя доли Уильяма и Дороти были выплачены только в 1803 году, Уильям счел, что его разумные ожидания оправдались, и он наконец предложил свою руку Мэри Хатчинсон.

Но воспоминания об Аннет Валлон мучили его совесть. Не стоит ли ему выяснить с ней отношения, прежде чем просить Мэри взять его с собой? 9 июля 1802 года он и Дороти покинули Грасмир, отправившись на карете и пешком в нынешний дом Мэри в Гэллоу-Хилл. 26 июля они выехали из Гэллоу-Хилла на карете в Лондон. Там, потрясенный величием города, видневшегося ранним утром с Вестминстерского моста, Вордсворт написал один из своих многочисленных памятных сонетов — «Нет на земле ничего прекрасней».50 Они отправились в Дувр, переправились на пакетботе через Ла-Манш и 31 июля обнаружили Аннет и ее девятилетнюю дочь Кэролайн, ожидавших их в Кале.

Мы не знаем, к какому соглашению они пришли; известно лишь, что четырнадцать лет спустя, когда Каролина вышла замуж, Вордсворт, в то время процветавший, назначил ей ренту в тридцать фунтов (750?). Четверо оставались в Кале в течение четырех недель, гуляя по берегу моря в полном согласии. Вордсворт написал еще один превосходный сонет — «Вечер чудесный, тихий и свободный, / Святое время тихое, как монахиня, / Дышит обожанием», — закончив его благословением для Кэролайн. 29 августа Вордсворт и Дороти отправились в Дувр и Лондон. Судя по всему, он не торопился, поскольку брат и сестра вернулись в Гэллоу-Хилл только 24 сентября.

4 октября 1802 года Уильям и Мэри поженились. Никаких подарков невеста не получила, поскольку ее родственники не одобряли брак Мэри с «бродягой».51 Дороти, которая совсем недавно писала об Уильяме в своем дневнике как о «моем возлюбленном», не могла позволить себе присутствовать на церемонии. «Ее чувства были почти неконтролируемы».52 Она поднялась наверх и лежала «почти в беспамятстве», пока Сара Хатчинсон не сообщила ей, что «они возвращаются» из церкви. «Это, — писала она в дневнике в тот день, — заставило меня встать с постели, где я лежала, и я двигалась, сама не зная как…. быстрее, чем могли нести меня мои силы, пока не встретила моего возлюбленного Уильяма и не упала на его грудь. Он и Джон Хатчинсон привели меня в дом, и там я осталась, чтобы поприветствовать мою дорогую Мэри».

В тот же день в фаэтоне поэт, его жена и сестра отправились в долгую поездку в Грасмир. Дороти постепенно приспособилась к ménage à trois и вскоре научилась любить Мэри как сестру и наперсницу. Кроме того, Мэри приносила в дом свой собственный доход в двадцать фунтов в год. Когда Лоутеры наконец получили деньги, они подняли семью до уровня буржуазного комфорта. Уильям стал ярым патриотом и записался в грасмирские волонтеры для внутренней обороны Англии от Наполеона.

К грасмирской идиллии относятся лучшие стихи Вордсворта («К бабочке»); мощный сонет к Мильтону; ода «Решимость и независимость», воспевающая его собственную меланхолию; и (между 1803 и 1806 годами) самое знаменитое из всех его сочинений — «Представления о бессмертии из воспоминаний о раннем детстве». Редко какая философская фантазия была выражена так красиво.

Она начинается с мрачной ноты о его слабеющем зрении: «Повернуть я могу куда угодно, / Ночью или днем, / То, что я видел, я теперь не могу больше видеть». Он делает это символом того, что наши идеалистические представления исчезают вместе с юностью — «Where is it now, the glory and the dream?» — и задается вопросом, не являются ли беспомощные чудеса, которыми мы становимся при рождении, выходцами из небесного дома, память о котором освещает наше детство и угасает по мере взросления: