Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Революция тогда находилась в своей лучшей фазе: была сформулирована либеральная конституция, миру была провозглашена Декларация прав человека; как мог чувствительный юноша, еще только начинающий изучать философию, противостоять этому призыву к всеобщей справедливости и братству? Бедному ученому, познавшему обиду от титулованных владык (сэр Джеймс Лоутер), было слишком тяжело осуждать тех французов, которые, как он выразился в своей автобиографической «Прелюдии»,

Прибыв во Францию, он был воодушевлен пылом нации, спонтанно поднявшейся за оружие, чтобы ответить на угрозу герцога Брауншвейгского подавить Революцию и, если Париж окажет сопротивление, сжечь его дотла. Он подружился с офицером революционной армии Мишелем де Бопюи, который «по рождению стоял в одном ряду с самыми знатными», но теперь чувствовал себя обязанным защищать Францию от захватчиков. Эта бесклассовая преданность заставила Вордсворта задуматься о том, как он сам может быть полезен в этом деле. Но он чувствовал себя слишком слабым, чтобы носить оружие, и слишком плохо знал французский, чтобы служить на гражданских или политических должностях. Он поселился в Орлеане, чтобы изучать этот язык, такой завораживающий в женских устах и такой обманчивый в правописании.

Он нашел его самым очаровательным, но во многом лишним, в Аннет Валлон, сердечной, теплокровной девушке, которая дала ему не только наставления, но и себя. Взамен он не мог дать ей ничего, кроме своего юношеского семени. Ему был двадцать один год, ей — двадцать пять. Когда результат объявили, Аннет решила, что заслуживает обручального кольца, а Уильям задумался: сможет ли он, знающий больше латыни, чем французского, выжить в качестве мужа во Франции; или она, язычница-католичка, сможет выжить в пуританской Англии?

29 октября 1792 года он оставил ее в Орлеане и переехал в Париж. Перед расставанием он подписал бумагу, уполномочивающую некоего М. Дюфура представлять его в качестве отсутствующего отца на крестинах будущего ребенка Аннет.6 Ребенок родился 15 декабря и был назван Каролиной.

К тому времени Вордсворт, оказавшись в Париже, погрузился в атмосферу революции. Он посещал собрания Якобинского клуба, бывал в Законодательном собрании, дружил с жирондистами. Его охватила лихорадка дня, он чувствовал себя в центре событий, потрясающих мир, формирующих историю:

Затем он получил письмо от брата Ричарда, в котором тот отказывался от дальнейших средств и настаивал на немедленном возвращении. Поскольку Революция не предлагала поддержать его, он отправился в Лондон и попытался оттаять замерзшие артерии семейных финансов. Брат Ричард оставался суровым и любящим. Дядя Уильям Куксон, настоятель Форнсета и хозяин Дороти, закрыл свой кошелек и двери перед молодым человеком, чье образование было оплачено как прелюдия к священнослужению, но который теперь, казалось, превратился в беспутного якобинца.

Уильям был сильно уязвлен; он принял поэзию как профессию и считал себя вправе, как посвященный поклонник Музы, рассчитывать на братскую и благосклонную поддержку. Вызывающе, он связался с радикалами, которые часто посещали книжную лавку Джонсона, и продолжал публично поддерживать Революцию. В последних пятидесяти строках «Описательных очерков», которые он написал и опубликовал в 1793 году, он восхваляет Революцию как освобождение не только одной нации, но потенциально всего человечества; а в частном порядке, как он посмертно признался, он радовался французским победам даже тогда, «когда англичане тысячами были повержены, оставшись без славы на поле боя».8 1 февраля 1793 года Франция объявила войну Англии; в марте Вордсворт получил письмо от Аннет, в котором она умоляла его вернуться к ней, но Ла-Манш был закрыт для гражданских путешествий. Он не забыл ее, мысли о ней жгли его совесть; мы увидим его девять лет спустя, пытающегося хоть как-то загладить свою вину. За эти годы Аннет стала ярой роялисткой, а Уильям постепенно открывал для себя достоинства британской конституции.

Его вера в Революцию ослабла, когда Террор гильотинировал жирондистов, которыми он восхищался (1794). В это время на него произвело большое впечатление произведение Годвина «Рассуждение о политической справедливости»; оно способствовало его радикализму, но предостерегало от революций, поскольку питалось революционерами. В 1795 году он познакомился с самим Годвином и был очарован; семь раз за этот год он приглашал знаменитого философа к себе домой. Даже став ярым консерватором, он оставался другом Годвина до самой смерти (1836).

Дополнительным стимулом к трезвости стало то, что в 1795 году Рейсли Калверт завещал Вордсворту девятьсот фунтов. Безрассудно поэт одолжил триста из этого наследства своему печально известному импровизированному другу Бэзилу Монтагу, а двести — близкому другу Монтагу Чарльзу Дугласу, причем в обоих случаях под закладные с надеждой выплатить десять процентов. Вордсворт полагал, что процентов в пятьдесят фунтов в год (они выплачивались крайне нерегулярно) и оставшихся четырехсот не хватит, даже с учетом аннуитета Дороти в двадцать фунтов, чтобы финансировать мечту его сестры о коттедже, где они могли бы жить в скромном кондоминиуме поэзии и любви. Но как раз в это время другой друг, Джон Пинни из Бристоля, предложил им, с мебелью и бесплатно, свой Рэйдаун Лодж в Дорсете. Так, 26 сентября 1795 года Вордсворт и Дороти поселились там, и оставались там до июня 1797 года, в неожиданном комфорте и блаженстве.

Сейчас ему двадцать пять лет, он среднего роста, худой и слегка сутулый; его тонкие небрежные волосы спадают за воротник и на уши; темные и мрачные глаза смотрят вниз, на пытливый и слегка агрессивный нос; брюки из пасторальной клетчатой ткани, пальто — свободный коричневый фрак, черный платок служит галстуком. Хрупкий телом, сильный энергией, духом и волей, он мог обойти самых выносливых из своих гостей и своими руками и топором поддерживать огонь в кострах с помощью нарубленных или собранных дров. Он был чувствителен, как поэт, нервен, как женщина; страдал от головных болей, особенно когда сочинял. Он часто бывал угрюм, склонен к ипохондрии, легко доходил до слез; однажды ему пришло в голову покончить с собой9-но это всеобщая бравада. Он был жадным, гордым, эгоцентричным, уверенным в своей исключительной чувствительности, понимании и (простите за неосторожно упавшее семя) нравственном совершенстве. Но он был скромен перед Природой, считая себя ее слугой и ее голосом в назидание человечеству.

Дороти была его противоположностью: маленькая и хрупкая, заработавшая свой загар многими прогулками под солнцем; самоотверженно служившая брату — или эгоистично наслаждавшаяся этим — никогда не сомневаясь в его гениальности, поддерживая чистоту и тепло в их доме, ухаживая за ним во время болезней, выискивая тончайшие красоты и чудеса в природе с помощью того, что он называл «огнями твоих диких глаз».10 и записывала эти наблюдения в свои дневники, чтобы запомнить их и использовать ему. Она дарила ему уши и руки, а также глаза; она никогда (заметно) не уставала слушать, как он читает свои стихи, или переписывать их. Он любил ее в ответ, глубоко, но без запретной страсти, как самую дорогую и наименее требовательную из своих аколитов, как драгоценную нежную боковую веточку самого себя.

Чтобы превратить свой дом в семью и добавить 50 фунтов к годовому доходу, они взяли под свою опеку трехлетнего Бэзила, сына Бэзила Монтагу; и они радовались, видя, как их юный подопечный «превратился из дрожащего, полуголодного растения в буйного, цветущего, бесстрашного мальчика».11 Весной 1797 года подруга Дороти Мэри Хатчинсон приехала из Пенрита, чтобы погостить у них до 5 июня. А 6 июня, в ответ на приглашение, посланное ему Вордсвортом, юноша двадцати пяти лет, беременный поэзией, перепрыгнул через ворота, пронесся по полю и прочно вошел в жизнь Уильяма и Дороти Вордсвортов. Это был Кольридж.

III. КОЛРИДЖ: 1772–94

Он — самый интересный из нашего конгломерата, самый разнообразный в своих талантах, очарованиях, недугах, идеях и недостатках. В любви и морали, в литературе и философии он прошел через все диапазоны от идеализма до катастрофы. Он плагиатил у стольких авторов, скольких вдохновлял. Ни одна отдельная глава не может сделать его справедливым.

Сэмюэл Тейлор Кольридж родился 21 октября 1772 года, десятый и последний ребенок Джона Кольриджа, школьного учителя, а затем викария в Оттери Сент-Мэри в Девоншире, продвинутого математика, исследователя классических и восточных языков, автора «Критической латинской грамматики». «С. Т. К.», как позже подпишется сын, спотыкался под этим ученым наследием и облегчал его, бросая греческие или латинские теги почти в каждом абзаце.

С третьего по седьмой год обучения, вспоминал он позже,

Я стал капризным и робким, а также рассказчиком; школьники отгоняли меня от игр и постоянно мучили, и поэтому я не получал никакого удовольствия от мальчишеских игр, но беспрестанно читал….. В шесть лет я прочел Белисария, Робинзона Крузо… и «Арабские ночи». Меня преследовали призраки;… я стал мечтателем и приобрел нерасположение ко всякой телесной деятельности; я был вздорным, неумеренно страстным…. ленивым…, ненавидимым мальчиками; — поскольку я умел читать и колдовать, и имел… память и понимание, доведенные почти до неестественной спелости, мне льстили и удивлялись все старухи. И вот я стал очень тщеславным…. и до восьми лет я был персонажем. Чувствительность, воображение, тщеславие, лень и чувство глубокого и горького презрения ко всем, кто попадал в орбиту моего понимания, уже тогда были на высоте.12

Смерть отца (1779), которого он страстно любил, стала для Сэмюэля тяжелым ударом. Через два года его отправили для продолжения образования в госпиталь Христа, который содержал благотворительную школу в Лондоне. Питание было скудным, дисциплина — суровой; впоследствии он рассказывал о позорных наказаниях, которые вдвойне тяготили мальчика, чувствовавшего, что он забыт своей семьей. Они хотели, чтобы он стал священнослужителем, а он мечтал стать сапожником. В 1830 году (к тому времени его память стала особенно ненадежной) он рассказал о своей единственной «справедливой» порке:

Когда мне было около тринадцати лет, я пошел к сапожнику и попросил его взять меня в ученики. Он, будучи честным человеком, сразу же привел меня к Боуйеру [директору школы], который пришел в ярость, сбил меня с ног и… спросил, почему я сделал себя таким дураком? На что я ответил, что у меня было большое желание быть сапожником и что мне ненавистна мысль быть священнослужителем. «Почему?» — спросил он, — «Потому что, по правде говоря, сэр, — сказал я, — я неверный». За это, без лишних слов, Боуйер выпорол меня.13

Очевидно, он сорвал какой-то запретный плод, возможно, из библиотеки на Кинг-стрит. Там, как он позже утверждал в своей монументальной манере,

Я прочел [все книги каталога], фолианты и все остальное, независимо от того, понимал я их или нет…. рискуя всеми силами, я удрал, чтобы получить два тома, которые мне полагались ежедневно. Представьте себе, каково мне было в четырнадцать лет; я был в непрерывной лихорадке. Все мое существо заключалось в том, чтобы, закрыв глаза на все предметы настоящего смысла, забиться в солнечный уголок и читать, читать, читать».14

Здесь, конечно, не обошлось без тщетного расширения. В любом случае, он так хорошо учился в школе при госпитале Христа, что его семья добилась того, что его приняли в качестве «сизаря» (на стипендию для работы и учебы) в колледж Иисуса в Кембридже (1791). Там он пытался изучать высшую математику и сложнейший греческий язык. «Я читаю Пиндара и сочиняю греческие стихи, как сумасшедший пес….. В часы досуга я перевожу Анакреона….. Я учусь играть на скрипке».15

Как всегда у Кольриджа, мы должны допустить гиперболу. В любом случае он пренебрегал своим здоровьем и в 1793 году заболел ревматической лихорадкой. Он нашел облегчение от боли, приняв опиум. В то время это было обычное обезболивающее, но Кольридж впал в привычку его употреблять. Его темп учебы замедлился, и он позволил себе больше интересоваться текущими делами. Однако он превысил пособие, которое ему присылала семья, влез в долги, его донимали кредиторы, и в отчаянной попытке спастись от них он внезапно покинул Кембридж и (в декабре 1793 года) поступил на службу в армию, которая формировалась для борьбы с Францией. Его брат Джордж выкупил освобождение Сэмюэля за сорок гиней и уговорил его вернуться в Кембридж. Ему удалось закончить обучение в 1794 году, но без степени. Это его почти не беспокоило, ведь тем временем он открыл для себя утопию.

Он был готов к этому, потеряв религиозную веру; рай и утопия — это компенсационные ведра в колодце надежды. Французская революция всколыхнула его, как всколыхнула почти всех грамотных и немолодых людей в Англии. Весной 1794 года его друг Роберт Аллен из Оксфорда сообщил, что некоторые студенты жаждут реформировать британские институты и порядки. Один из студентов, сообщал Аллен, был особенно блестящим и написал стихи, прославляющие социальный бунт. Может ли Кольридж приехать в Оксфорд и встретиться с этими молодыми людьми? В июне 1794 года Кольридж приехал.

IV. САУТИ: 1774–1803 ГГ

Из озерной плеяды Роберт Саути был худшим поэтом и лучшим человеком. Он родился в Бристоле, сын суконщика; но из этой меркантильной среды его богатая тетя, Элизабет Тайлер, часто одалживала его для того, чтобы отшлифовать в благородном обществе Бата. В четырнадцать лет его отправили в престижную Вестминстерскую школу в Лондоне, где он, несомненно тайком, читал Вольтера, Руссо, Гиббона и «Вертера» Гете, а также написал несколько эпических стихотворений и бунтарскую прозу. Его нападки на телесные наказания в школьном журнале под названием «Флагеллант» привели в ярость директора, который почувствовал, что его обезоружили. Роберта исключили из школы как раз в тот момент, когда приближался выпускной, но каким-то образом он был принят в Баллиол-колледж в Оксфорде в декабре 1792 года. Там он продолжил свои тайные операции — написал эпопею «Жанна д'Арк», в которой восхвалял Французскую революцию. Он работал над стихотворной драмой об Уоте Тайлере, английском революционере 1381 года, когда приехал Кольридж.

Старший застал младшего в коричневом кабинете: Робеспьер отправил на гильотину самых похотливых лидеров революции — Дантона и Десмулена; неужели «Права человека» заканчиваются конкурентным убийством? Кольридж утешил его: Европа, объяснял он, была упадочной, измученной историей; но каждую неделю или около того из родного Бристоля Саути отплывал корабль в Америку, просторную, плодородную и республиканскую. Почему бы Кольриджу и Саути не организовать группу крепких английских парней и девушек, крепко поженить их, переехать с ними в Пенсильванию и основать общинную колонию на прекрасных берегах незагрязненного потока Саскуэханны? Все, что было необходимо, — это чтобы каждый мужчина внес 125 фунтов стерлингов в общий фонд. Каждая пара должна была иметь равный голос в управлении колонией, поэтому Кольридж назвал ее «пантисократией».

Чтобы покрыть свою долю расходов, два отца-основателя написали драму в стихах «Падение Робеспьера»; она была опубликована, но не продалась. Саути продал «Жанну д'Арк» Коттлу из Бристоля за пятьдесят гиней. Безграмотные выпускники читали лекции в Бристоле и заработали достаточно, чтобы поднять Саути до уровня предложения; Эдит Фрикер приняла его, и они поженились (14 ноября 1795 года). Сестра Эдит, Мэри, уже приняла Роберта Ловелла и пантисократию. Теперь, говорил Саути, было крайне желательно, чтобы Кольридж полюбил и женился на третьей сестре, Саре.

Когда Элизабет Тайлер отреклась от него как от потерявшего дворянство из-за его низкого брака и подрывных идей, Саути принял приглашение посетить Лиссабон в качестве компаньона дяди, который был капелланом при британском посольстве. Поездка расширила границы молодого прорицателя; он путешествовал как по Испании, так и по Португалии; вернувшись в Англию (май 1796 года), он обнаружил, что любит ее, а пантисократия угасла вместе с его молодостью. Он изучал право, нашел работу журналиста и время, чтобы написать еще больше незапоминающихся эпосов и несколько знаменитых баллад, таких как «Битва при Бленхейме». В 1803 году, вооружившись дружеской рентой в 160 фунтов стерлингов, он поселился в Грета-холле в Кесвике, вряд ли подозревая, что останется там до конца жизни.

V. КОЛРИДЖ: 1794–97