Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мэнсфилд-парк» построен лучше: окончательная развязка предвидится с самого начала и шаг за шагом подготавливается почти каждым происшествием. Персонажи — не марионетки в сюжете, а души, прокладывающие свой жизненный путь и должным образом иллюстрирующие замечание Гераклита (которым должна руководствоваться вся художественная литература), что «характер человека — это его судьба». Парк — прекрасное владение сэра Томаса Бертрама, который является гораздо более заботливым отцом, чем мистер Беннет. Однако и он совершает удивительные ошибки: поглощенный погоней за богатством и почестями, он позволяет старшему сыну распадаться морально и физически, а дочери — продлить их каникулы в лондонском обществе, где все деревенские нравы становятся предметом юмора, а не жизненным устоем. К его чести, он принимает в свою семью скромную и чувствительную Фанни Прайс, обедневшую племянницу своей жены. Его утешительная гордость — младший сын Эдмунд, который предан церкви и описан как все, чем должен быть будущий священнослужитель; он является апологией мистера Коллинза. Эдмунду требуется несколько сотен страниц, чтобы понять, что его привязанность к Фанни больше, чем братская любовь; но в своем неспешном течении их растущая привязанность — приятная романтика в классической сказке.

Ведь даже в своих исследованиях любви Джейн Остин была и остается классиком — с непреходящим совершенством и трезвым умом. В эпоху удольфийских тайн и вальпольских замков она оставалась реалистичным и рациональным наблюдателем своего времени. Ее стиль так же целомудрен, как у Драйдена, ее благочестие так же безэмоционально, как у Поупа. Ее кругозор узок, но глубок. Она понимает, что основной аспект жизни — это призыв индивида на службу расе; что кризисы правительства, конфликты власти, даже крики о социальной справедливости не столь фундаментальны, как повторяющиеся, неосознанные усилия молодости созреть, быть использованным и потребленным. Она спокойно принимает оба аспекта — женский и мужской — человеческой тайны; ее недуги не поддаются лечению, ее цель непостижима. Она никогда не повышает голос, но мы охотно следуем за ней, насколько позволяют пороги жизни; и мы можем быть захвачены ее спокойствием. Сегодня в Англии нет ни одной деревни, где бы не было ее поклонников.

IV. УИЛЬЯМ БЛЕЙК: 1757–1827

Уильям Блейк родился за восемнадцать лет до нее и умер через десять лет после нее; он жил тайнами, отвергал науку, сомневался в Боге, поклонялся Христу, переделывал Библию, подражал пророкам и призывал к утопии земных святых.

Он был сыном лондонского швейцара. В возрасте четырех лет он испугался, увидев, что Бог смотрит на него через окно. Чуть позже он увидел ангелов, порхающих на дереве, и пророка Иезекииля, бродящего по полю.3 Возможно, из-за того, что его воображение беззаконно смешивалось с ощущениями, его не отдавали в школу до десяти лет, а затем в школу рисования в Стрэнде. В пятнадцать лет он поступил в семилетнее ученичество к граверу Джеймсу Бейсиру. Он много читал, в том числе такие романтические произведения, как «Реликвии древнеанглийской поэзии» Перси и «Оссиан» Макферсона. Он сам писал стихи и иллюстрировал их. В двадцать два года его приняли в Королевскую академию в качестве ученика гравюры, но он восстал против классических предписаний Рейнольдса; позже он сокрушался, что «потратил силы» своей «молодости и гения под инкубом сэра Джошуа и его банды хитрых наемных убийц».4 Несмотря на это, он развил свой собственный образный стиль рисования и смог обеспечить себя акварелями и гравюрами.

Он не был сильно сексуальным; однажды он выразил надежду, что «секс исчезнет и перестанет существовать».5 Тем не менее в возрасте двадцати пяти лет он женился на Катрин Буше. Он часто донимал ее своими истериками и изнурял своими видениями; но она признала его гений и преданно заботилась о нем до конца его жизни. У него не было своих детей, но он любил играть со своими друзьями. В 1783 году Джон Флаксман и преподобный А. С. Мэтьюз оплатили частное издание ранних стихов Блейка; эти «Поэтические наброски», переизданные в 1868 году, способствовали запоздалому росту его славы. Некоторые из них, как, например, безрифменная рапсодия «К вечерней звезде», подняли оригинальную ноту в английской поэзии.6

Как и любая чувствующая душа, он возмущался концентрированным богатством и гнойной бедностью Англии. Он присоединился к Тому Пейну, Годвину, Мэри Уолстонкрафт и другим радикалам, группировавшимся вокруг издателя Джозефа Джонсона; вместе они пили крепкое вино французского Просвещения и пели о справедливости и равенстве. Его внешность соответствовала духу, не терпящему никакого навязанного порядка. Он был невысок и широк, с «благородным лицом, полным экспрессии и оживления». Его волосы были желто-коричневого цвета и завиты с особой пышностью; его локоны, вместо того чтобы падать вниз, возвышались, как вьющееся пламя, и выглядели на расстоянии как лучи, которые, с его огненными глазами и широким лбом, его достойной и веселой физиономией, должны были сделать его внешность действительно привлекательной».7

В 1784 году он открыл типографию на Брод-стрит. В качестве помощника он взял своего молодого брата Роберта. Это были счастливые отношения, поскольку каждый из них был предан другому; но Роберт заболел, и его смерть в 1787 году усилила мрачные настроения Уильяма и мистический элемент в его мыслях. Он был убежден, что видел, как душа Роберта в момент смерти поднималась сквозь потолок, «хлопая в ладоши от радости».8 Призраку Роберта он приписывал метод гравировки текста и иллюстраций на одной пластине. Почти все книги Блейка были оформлены таким образом и продавались по цене от нескольких шиллингов до десяти гиней. Таким образом, при жизни Блейка его аудитория была весьма ограничена.

В 1789 году он выпустил свой первый шедевр, девятнадцать маленьких «Песен невинности». По-видимому, под невинностью он подразумевал предпубертатный период, когда в самые приятные легенды о Христе с радостью верили, скрашивая и направляя рост; однако Блейку было тридцать два года, когда появились эти стихи, и мы чувствуем в них, что опыт уже оплакивает смерть невинности. Мы должны вспомнить его знаменитые строки, чтобы сопоставить их со строками, обращенными к тигру пятью годами позже.

Возможно, еще более прекрасным является следующее стихотворение, «Маленький черный мальчик», в котором негритянский ребенок задается вопросом, почему Бог потемнел его кожу, и мечтает о том времени, когда черный и белый ребенок будут играть вместе, без тени цвета, пересекающей их игры. А двумя стихотворениями позже «Трубочист» представляет себе ангела, спускающегося вниз, чтобы освободить всех трубочистов от слоя сажи, в котором они работают и спят. «Святой четверг» заканчивается предупреждением: «Тогда лелейте жалость, чтобы не прогнать ангела от своей двери».

Прошло пять лет: годы, когда Французская революция взорвалась, ярко пылала идеализмом (1791), а затем превратилась в резню и террор (1792–94). В 1789 году, согласно одному из отчетов, Блейк публично надел красную шапочку революции и присоединился к Пейну в нападках на Установленную церковь. Возбужденный до смятения, он вырвался из балладной формы в «пророчества», перекликающиеся с Иеремией и Осией, зловещие воззвания к грешному миру. Их не рекомендуется читать тем, кто возмущается безвестностью, но мы мимоходом отметим, что в «Браке рая и ада» (сатира на Сведенборга) Блейк приравнивает эти царства к невинности и опыту. Некоторые из «Притч из ада» наводят на мысль о временном вегетарианско-витмановско-фрейдистско-ницшеанском радикализме:

В «Песнях опыта» (1794) поэт противопоставил своим «Песням невинности» оды сомнения и осуждения.

Если в «Песни невинности» «Маленький мальчик, потерявшийся», спасен Богом и возвращен ликующим в свой дом, то в соответствующей «Песне опыта» рассказывается о мальчике, сожженном священниками за признание, что у него нет религиозной веры. В «Невинности» «Святой четверг» описывает собор Святого Павла как переполненный счастливыми детьми, поющими гимны; «Святой четверг» в «Опыте» спрашивает:

Против такого зла революция уже не казалась действенным лекарством, ибо «железная рука сокрушила голову тирана, и он стал тираном вместо нее».9 Разочаровавшись в насильственном бунте, Блейк искал утешения в своей остаточной религиозной вере. Теперь он не доверял науке как служанке материализма, инструменту умных против невинных, силы против простоты. «Искусство — древо жизни, наука — древо смерти; Бог — Иисус».10

После 1818 года Блейк писал мало стихов, не находил читателей и поддерживал себя искусством. Временами, когда ему было за шестьдесят, он был настолько беден, что вынужден был гравировать рекламу для гончарных изделий Веджвуда. В 1819 году он нашел спасительного покровителя в лице Джона Линнелла, который заказал ему иллюстрации к Книге Иова и «Божественной комедии» Данте. Он работал над этой последней задачей, когда его настигла смерть (1827). На его могиле не было камня, но спустя целое столетие на этом месте была установлена табличка, а в 1957 году в Вестминстерском аббатстве был установлен бронзовый бюст работы сэра Джейкоба Эпштейна.

После его смерти переход к романтизму был завершен. Он начался робко, в самый расцвет классицизма, с «Времен года» Томсона (1730), «Оды» Коллинза (1747), «Клариссы Харлоу» Ричардсона (1747), «Элегии» Грея (1751), «Жюли, или Новая Элоиза» Руссо (1761), Макферсон «Фингал» (1762), Уолпол «Замок Отранто» (1764), Перси «Реликвии древней английской поэзии» (1768), шотландские и немецкие баллады, замечательные подделки Чаттертона (1769), «Вертер» Гете (1774). По правде говоря, романтики были в каждом веке, в каждом доме, в каждой девушке и юноше; классицизм — это шаткая структура правил и ограничений, наложенных на импульсы и страсти, бурлящие в крови, как жидкий огонь.

Затем наступила Французская революция, и даже ее крах принес освобождение. Старые формы закона и порядка потеряли престиж и силу; чувства, воображение, стремления, старые порывы к насилию в слове и деле получили свободу; молодежь разжигала костры поэзии и искусства под каждым литературным правилом, каждым моральным запретом, каждым стесняющим вероисповеданием, каждым закостеневшим государством. В 1798 году Вордсворт и Кольридж объединились в написании стихов и предисловий к «Лирическим балладам»; Бернс и Скотт воспевали любовь, бунт и войну в Шотландии; наполеоновские армии разрушали шибболеты быстрее, чем революция успевала распространить свою мечту. Повсюду литература становилась голосом восставшей свободы. Никогда еще будущее не казалось таким открытым, надежда такой безграничной, а мир таким молодым.

ГЛАВА XXI. Озерные поэты 1770–1850

I. AMBIENCE

Мы объединили Вордсворта, Кольриджа и Саути в одну неловкую и параллельную главу не потому, что они создали школу — они ее не создали; и не потому, что в их характерах и произведениях проявился какой-то общий дух. Волшебный стих Кольриджа был окутан тайной, чужими душами и секретами, в то время как прозаическая поэзия Вордсворта удовлетворенно рассказывала о простых мужчинах, женщинах, детях и вещах. Кольридж жил и умер романтиком — существом чувств, капризов, надежд и страхов; Вордсворт, за исключением романтической интермедии во Франции и бунтарского заявления в 1798 году, был классиком, как Краббе, и консервативно спокойным. Что касается Саути, то его поэзия была романтичной, пока платила; его проза была сдержанной и достойной Драйдена; его зрелая политика придерживалась статус-кво; а его жизнь, состоявшая из стабильного брака и щедрой дружбы, надежно уравновешивала эмоциональные, философские, финансовые и географические скитания поэта, с которым он когда-то мечтал об общинной утопии на берегах Саскуэханны.

Эти люди составляли школу только в том смысле, что много лет прожили в Озерном крае на северо-западе Англии — туманном, дождливом, мистическом скоплении гор с облаками и серебристых «меров», которое делает территорию от Кендала через Уиндермир, Амблсайд, Райдал-Уотер, Грасмир, Дервентуотер и Кесвик до Кокермута одним из самых красивых регионов нашей планеты. Здесь нет величественных башен — самая высокая гора достигает всего трех тысяч футов; здесь нет благоприятных условий для отдыхающих — дожди идут почти ежедневно; но туманы дружелюбно обнимают горы, солнце выходит почти каждый день, и привычные жители переносят странствия погоды из-за спокойствия деревень, вечнозеленой листвы, обилия цветов, радующихся росе, и духа безумного Кольриджа и стойкого Вордсворта, который эхом разносится по холмам. Там, в Кокермуте, Вордсворт родился, а в Грасмире умер; там, в Кесвике, Кольридж жил с перерывами, а Саути — сорок лет; там, в разные периоды, останавливались де Квинси, Арнольд из Регби, Рёскин; туда, на короткое время, приезжали Скотт и Шелли, Карлайл и Китс, чтобы попробовать Эдем и вспомнить его лауреатов.

II. ВОРДСВОРТ: 1770–97

Его мать, урожденная Энн Куксон, была дочерью драпировщика льна в Пенрите. Его отец, Джон Вордсворт, был юристом и преуспевал в качестве делового агента сэра Джеймса Лоутера. В своем уютном доме в Кокермуте Джон и Энн воспитали пятерых детей: Ричарда, который стал адвокатом и управлял финансами поэта; Уильяма и Дороти, которые являются нашей главной темой; Джона, который ушел в море и погиб во время кораблекрушения; и Кристофера, который стал ученым и дослужился до магистра Тринити-колледжа в Кембридже. По забытым ныне причинам Уильям был крещен только после рождения Дороти через год после него, в 1771 году; брат и сестра были крещены в один и тот же день, как бы в подтверждение и благословение их любви, длившейся всю жизнь.

Дороти, как никто из его братьев, стала другом детства Уильяма. Она разделяла его увлечение разнообразной природой, которая окружала их. Он был зорким и чутким, она — еще более чуткой, быстро улавливая формы и цвета растительности, настроения и выдохи деревьев, ленивые блуждания облаков, луну, благосклонно проливающую серебро на озера. «Она дала мне глаза, она дала мне уши», — говорил поэт о своей сестре. Она укротила его охотничьи порывы преследовать и убивать; она настояла на том, чтобы он никогда не причинил вреда ни одному живому существу.1

Когда ей было семь лет, они пережили тяжелое горе — смерть матери. Их отец, ошеломленный, отказался брать другую жену; он похоронил себя в работе, а детей отправил жить к родственникам. Дороти уехала к тетке в Галифакс в Йоркшире, а Уильям теперь мог видеться только во время каникул. В 1779 году его отправили в хорошую школу в Хоксхеде, недалеко от озера Уиндермир; там он изучал греческую и латинскую классику и начал, по его словам, «плести стихи».

Но леса и воды окрестностей, похоже, сыграли в формировании его стиля и характера большую роль, чем книги. Он не был необщительным; вместе с другими мальчишками он участвовал в играх молодежи и иногда присоединялся к шумным вечерам в местном трактире; но часто он уходил один в холмы или вдоль берегов Эстуэйт-Уотер или озера Уиндермир. Время от времени, не обращая внимания на погоду и дружелюбно относясь к ее формам, он забредал слишком далеко, чтобы чувствовать себя в безопасности, и знал, какие страхи могут одолевать юношей, вторгающихся в унаследованные места «низшей» жизни; но постепенно он начинал чувствовать скрытый дух в росте растений, игре и борьбе животных, гордости гор, улыбках и хмурости калейдоскопического неба. Все эти голоса полей, лесов, вершин и облаков, казалось, говорили с ним на своем языке, слишком тайном и тонком для слов, но он чувствовал, что невероятное многообразие вещей вокруг него — не беспомощный механизм материи, а каркас Бога, более великого и близкого, чем далекое, молчаливое, бесформенное божество из его молитв. В нем развилось настроение мрачного внутреннего, а также исходящего обожания.

В 1783 году отец внезапно умер. Его беспорядочное имущество оказалось втянуто в столь затяжные и дорогостоящие судебные разбирательства, а 4700 фунтов стерлингов, причитавшиеся ему от сэра Джеймса Лоутера, так долго удерживались, что имеющегося завещания, составлявшего шесть сотен на каждого из детей, оказалось недостаточно для обеспечения их дальнейшего образования.2 Тем не менее брат Ричард нашел средства, чтобы провести Уильяма через Хоксхед.

В октябре 1787 года Вордсворт «поднялся» в Кембридж и поступил в колледж Святого Иоанна. Один из его дядей уговорил директора дать юноше стипендию в надежде, что тот подготовится к принятию священного сана в англиканской церкви и таким образом перестанет быть финансовым бременем для своих родственников. Вместо того чтобы пройти курсы, ведущие к служению, он читал для собственного удовольствия, специализируясь на Чосере, Спенсере, Шекспире и Мильтоне, и протестовал против обязательного посещения часовни дважды в день; очевидно, чтение вытравило из него часть унаследованной веры. Должно быть, многое осталось, поскольку Вольтер показался ему скучным.

В июле 1790 года он уговорил валлийского однокурсника Роберта Джонса объединить сбережения до двадцати фунтов и отправиться с ним в пешее путешествие по континенту. Они добрались до озера Комо, свернули на восток, в Швейцарию, у них не хватило средств, и они поспешили вернуться в Англию и Кембридж, чтобы успеть утихомирить гнев своих финансистов. Вордсворт компенсировал годичное пренебрежение Дороти, проведя с ней рождественские каникулы в ректории Форнсетт близ Норвича. «Мы гуляли каждое утро около двух часов, — писала она Джейн Поллард, — и каждый вечер выходили в сад в четыре… чтобы шагать взад-вперед до шести….. Ах, Джейн! Я никогда не думала о холоде, когда он был со мной».3 Она надеялась, что он станет священнослужителем, а ей разрешат содержать дом для него.

Когда он окончил Кембридж (январь 1791 г.), то разочаровал многие надежды, отправившись в Лондон, «где в течение четырех месяцев он жил в безвестности, которая остается почти полной».4 В мае он отправился с Джонсом в пеший поход по Уэльсу; они поднялись на гору Сноудон (1350 футов), чтобы увидеть восход солнца. 27 ноября, в одиночестве, он снова перебрался во Францию.