Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Бентам не претендовал на авторство своей утилитарной формулы. Со свойственной ему откровенностью он заявил, что нашел ее в «Очерке о первых принципах правления» Джозефа Пристли (1768). Он мог бы найти ее в работе Фрэнсиса Хатчесона «Исследование о нравственном добре и зле» (1725), в которой хороший гражданин определяется как тот, кто способствует «наибольшему счастью наибольшего числа людей»;50 или в «Trattato dei delitti e delle pene» Беккариа (1764), который описывает моральный критерий и цель как «la massima felicità divisa nel maggior numero»; или, что наиболее очевидно, в «De l'Esprit» Гельвеция (1758): «Полезность — это принцип всех человеческих добродетелей и основа всего законодательства….. Все законы должны следовать единственному принципу — полезности для общества, то есть для наибольшего числа людей, находящихся под одним правительством».51 Бентам всего лишь придал количественную форму библейскому предписанию «Возлюби ближнего твоего, как самого себя».52

Его достижением стало применение «принципа наибольшего счастья» (его окончательная формула) к законам Англии. Теперь у него был моральный императив ясного значения и тест, по которому можно было судить о предписаниях проповедников, увещеваниях учителей, принципах партий, законах законодателей и эдиктах королей. Закон не должен признавать никаких мистических сущностей вроде «прав», естественных, народных или божественных; никаких откровений от Бога Моисею, Мухаммеду или Христу; никаких наказаний ради мести. Каждое предложение должно отвечать на вопрос «Cui bono?» — «Для чьего блага это будет?» — для одного, или нескольких, или многих, или всех? Закон должен соответствовать неискоренимой природе и ограниченным возможностям людей, а также практическим потребностям общества; он должен быть ясным, допускать практическое исполнение, быстрое разбирательство, оперативное судебное решение, а наказания — исправительными и гуманными. Этим целям Бентам посвятил последние десять глав своей книги и последние годы своей жизни.

В то же время он применял свой испытательный жезл для решения актуальных проблем. Он отстаивал физиократическую доктрину laissez-faire в промышленности и политике. Как правило, человек сам определяет свое счастье и должен быть настолько свободен, насколько это возможно с точки зрения общества, чтобы добиваться его собственным путем; однако общество должно поощрять добровольные ассоциации, члены которых отдадут часть своих свобод ради совместных усилий во имя общего дела. Исходя из тех же принципов, Бентам утверждал, что представительное правление, при всех его недостатках и многочисленной коррупции, является наилучшим.

Книга «Принципы морали и законодательства» получила более широкое признание, чем можно было ожидать, учитывая трудности ее формы и стиля, критический дух и ярко выраженную светскую направленность. За границей его встретили теплее, чем на родине. Франция перевела его и сделала французским гражданином в 1792 году. Политические лидеры и мыслители переписывались с ним из различных столиц и университетов на континенте. В Англии тори осуждали утилитаризм как непатриотичный, нехристианский и материалистический. Некоторые писатели утверждали, что многие поступки — романтическая или родительская любовь, самопожертвование, взаимопомощь — не предполагают сознательного расчета на эгоистическое удовлетворение. Художники возражали против того, чтобы оценивать произведения искусства по их полезности. Но все, кроме чиновников, согласились с тем, что эгоизм — это этика и политика всех правительств, когда маскировка и притворство устранены.

Бентам оправдал свою философию и принес неослабевающую пользу. В книге «Рациональное обоснование судебных доказательств» (1825) и других работах он стремился разъяснить старые законы и современные дела и сумел умерить варварские эксцессы традиционной пенологии. В 1827 году, в возрасте семидесяти девяти лет, он начал работу над кодификацией английского права, но смерть застала его между первым и вторым томами. Он принял участие в создании «Вестминстерского обозрения» (1823) как органа либеральных идей. Он собрал вокруг себя группу учеников, которые распознали теплое сердце, скрывавшееся за грубой внешностью. Пьер-Этьен Дюмон был его апостолом во Франции; Джеймс Милль, сам выдающийся мыслитель, отредактировал рукопись мастера до удобочитаемости; Джон Стюарт Милль поднял дело от исчисления до человечности.

Возглавляемые Бентамом, эти «философские радикалы» выступали за избирательное право для взрослых мужчин, тайное голосование, свободную торговлю, общественную санитарию, улучшение тюрем, очищение судебной системы, наказание палаты лордов и развитие международного права. До 1860-х годов индивидуалистические и ориентированные на свободу элементы философии Бентама подчеркивались его последователями; затем социализм, таящийся в «наибольшем счастье наибольшего числа», повернул течение реформ в сторону использования правительства в качестве проводника общественной воли в борьбе с общественными недугами.

Умирая, Бентам ломал голову над тем, как сделать свой труп полезным для наибольшего числа людей. Он распорядился, чтобы его препарировали в присутствии друзей. Так и было сделано. Затем череп заполнили и залили воском, скелет одели в мрачную и привычную одежду Бентама и установили вертикально в стеклянной витрине в Университетском колледже Кембриджа, где он находится и по сей день.

ГЛАВА XX. Литература переходного периода

I. ПРЕССА

Если Франция в эту эпоху занимала политическую сцену, то в литературе лидировала Англия. Что, кроме прозы Шатобриана, может сравниться во Франции с Вордсвортом, Кольриджем, Байроном и Шелли, не считая Китса (1795–1821), чьи шедевры ускользают от нашего внимания. После эпохи Елизаветы I это был самый яркий расцвет в четырех веках английской поэзии.

Даже переписка могла стать литературой, ведь письма Байрона и Кольриджа кажутся нам более современными, чем их стихи. В те времена, когда, как правило, получатель оплачивал почтовые расходы, он требовал содержания или стиля для своей марки; но получить письмо от таких жизнерадостных духов могло быть паспортом в жизнь после смерти.

Газеты, однако, не были литературой. Обычно каждая из них представляла собой лист, сложенный в четыре страницы; первая и четвертая из них были заняты рекламой, вторая отводилась политике, включая краткое изложение вчерашних парламентских дел. В Лондоне выходило несколько ежедневных газет: прежде всего «Таймс», основанная в 1788 году и имевшая около пяти тысяч покупателей; «Курьер» с десятью тысячами; «Морнинг пост», орган вигов, в котором публиковались «лидеры» Кольриджа; и «Экзаминер», голос либералов вроде Ли Ханта. В центрах графств и районов была своя газета, иногда две — одна для инсайдеров, другая для аутсайдеров. Существовало несколько еженедельников, самым популярным из которых был «Политический реестр» Уильяма Коббета. Было также несколько периодических изданий с политическими, социальными и литературными комментариями. Самым влиятельным из них был ежеквартальный журнал «Эдинбургское обозрение», основанный в 1802 году Фрэнсисом Джеффри, Генри Броумом и Сиднеем Смитом.*для защиты прогрессивных идей; и «Квартальное обозрение», основанное в 1807 году Джоном Мюрреем, Робертом Саути и Вальтером Скоттом для отстаивания интересов тори.

Власть прессы стала заметным элементом британской сцены. Она больше не была средством распространения литературы, как в неторопливые дни Аддисона и Стила; она стала выходом для рекламодателей и органом политических групп. Поскольку рекламодатели платили в зависимости от тиража, редакторам и издателям приходилось считаться с общественным мнением, часто в ущерб партии власти; так, пресса высмеивала расточительных сыновей короля, несмотря на все усилия правительства оградить их. Постепенно, по мере продвижения девятнадцатого века, пресса становилась инструментом, а в конце концов и неотъемлемой составляющей растущей демократии.

II. КНИГИ

Книги множились по мере роста среднего класса и читающей публики. Издательское дело стало достаточно прибыльным, чтобы стать самостоятельным бизнесом, отдельным от книготорговли. Издатели конкурировали за авторов, платили им больше, чествовали их на литературных салонах. Так, Джозеф Джонсон одаривал и издавал Годвина, Пейна и Блейка; Арчибальд Констебл делил свои долги с Вальтером Скоттом; Томас Нортон Лонгман брал Вордсворта; Джозеф Коттл из Бристоля содержал Кольриджа и Соути; а Джон Мюррей из Лондона держал на поводке странствующего Байрона. Тем временем старая фирма Лонгманс потратила триста тысяч фунтов на издание нового издания (1819) Циклопедии Чемберса в тридцати девяти томах; а Британская энциклопедия за этот короткий период выпустила три новых издания — третье, в восемнадцати томах, в 1788–97 годах, четвертое в двадцати томах в 1810 году, пятое в двадцати пяти томах в 1815 году.

Вместо роялти издатели платили единовременные суммы за рукописи и что-то добавляли, если печатались и продавались последующие издания; тем не менее очень немногие авторы жили своим пером — Томас Мур безбедно, Саути и Хэзлитт неуверенно, Скотт — то богатея, то разоряясь. Издатели сменили патрициев в качестве покровителей литературы, но некоторые состоятельные люди все еще протягивали руку помощи; так, Веджвуды субсидировали Кольриджа, а Рейсли Калверт завещал девятьсот фунтов Вордсворту. Правительство время от времени посылало гонорары благонамеренным авторам и содержало поэта-лауреата за сто фунтов; за это он должен был сочинить в тот же день поэму в честь победы вооруженных сил или королевского рождения, брака или смерти.

Рост читающей публики сдерживался высокими ценами на книги, но этому способствовали книжные клубы и библиотеки. Лучшими из них были «Атенеум» и «Лицей» в Ливерпуле, одна из которых насчитывала восемь тысяч томов, а другая — одиннадцать тысяч. Подписчики платили ежегодный взнос, от одной до двух с половиной гиней, за право брать любую книгу, стоящую на полках. В каждом городе была своя библиотека. По мере распространения чтения от аристократии к простолюдинам терялся вкус и стандарты. Переход от классических традиций к романтическим настроениям подпитывался этой распространяющейся аудиторией, а также растущей эмансипацией юношеской любви от родительского контроля и имущественных уз; а одна любовная интрига могла сделать сотню сюжетов. Слезливые темы Ричардсона отвоевывали позиции у похотливых любовников Филдинга и мужественных авантюристов Смоллетта.

Среди романистов преобладали женщины, за исключением Мэтью «Монаха» Льюиса и его палаты ужасов «Амброзио, или Монах» (1795). Следующей после него в школе ужасов и тайн была миссис Энн Рэдклифф с ее чередой успехов: Сицилийский роман (1790), Лесной роман (1791) и Тайны Удольфо (1794). Обычно английская публика называла такие книги романами (от французского слова roman, означающего рассказ) и сохраняла термин novel для расширенных повествований о естественных происшествиях в обычной жизни, как у Филдинга и Джейн Остин; романы Скотта «Уэверли» соединяют эти определения. В романтической беллетристике естественно преуспели женщины-авторы. Фрэнсис (Фанни) Берни, которая в двадцать шесть лет произвела фурор своей «Эвелиной» (1778), в дальнейшем блистала «Сесилией» (1782), «Камиллой» (1796) и «Странником» (1814); а после ее смерти (1840) ее «Дневник» (1842) очаровал еще одно поколение.

Еще более известной была Мария Эджворт, чьи романы «Замок Ракрент» (1800) и «Посторонний» (1812?) в вымышленной, но реалистичной форме дали такие мощные описания эксплуатации ирландцев английскими помещиками, что сама Англия была вынуждена бороться с этим злом. Только одна женщина-писательница ее поколения превзошла ее, и эта женщина превзошла также и мужчин.

III. ДЖЕЙН ОСТИН: 1775–1817 ГГ

Все ее приключения происходили по доверенности, через ее перо, и даже в этом она не нуждалась, поскольку находила достаточно увлекательного в обычной жизни таких же благовоспитанных, но образованных и чувствительных женщин, как она сама. Ее отец был настоятелем Стивентонского прихода в Гемпшире. Она родилась в пасторате и прожила там до двадцати шести лет. В 1809 году ее брат Эдвард предоставил матери и сестрам дом в Чаутоне. Там она прожила до последнего года жизни, разнообразя свой простой распорядок визитами к братьям и пребыванием в Лондоне. В мае 1817 года она отправилась в Винчестер на лечение и там, 18 июля, умерла, не выходя замуж, в возрасте сорока одного года.

Она наполняла свою жизнь напряжением и смыслом благодаря сестринской любви, согревающей ее письма, тонкому и слегка сардоническому юмору, который улавливал нелепости и скрытые тревоги жизни и изображал их без горечи, а также наслаждалась сельскими пейзажами и легким темпом провинциальных дней. Ей было достаточно Лондона, чтобы невзлюбить его; она не давала себе труда представить его как нечто среднее между мрачной нищетой и благовоспитанным упадком; это было место, куда приезжали скучающие деревенские девушки, чтобы соблазниться. Она считала, что лучшая английская жизнь — у низшей аристократии, живущей в сельской местности; в их домах семейная дисциплина и хранимые традиции порождали стабильность и спокойное довольство. В этих мирных уголках редко можно было услышать о Французской революции, а Наполеон был слишком далекой приманкой, чтобы отвлечься от более насущных дел — найти подходящего партнера для танцев или для жизни. Религия занимала свое место в этих домах, но не теряла его, а избавлялась от своих ужасов благодаря тайной утонченности, которая вполне могла бы процветать в пасторате. Промышленная революция еще не проникла в сельскую местность, чтобы ожесточить классы и испортить обстановку и воздух. Мы слышим подлинный голос Джейн Остин в ее сочувствии Фанни Прайс, которая вынуждена была провести несколько нежеланных месяцев в Лондоне:

Фанни было грустно лишиться всех удовольствий весны….. Она и не подозревала раньше, как восхищали ее зарождение и развитие растительности. С каким оживлением, как телесным, так и душевным, она следила наступлением этого времени года, которое, несмотря на свою капризность, не может быть нелюбимым, наблюдая его растущую красоту от самых ранних цветов в самых теплых уголках сада ее тети до раскрывающихся листьев на плантациях ее дяди и великолепия его лесов.1

Именно такая обстановка — уютный дом, благоухающий сад, вечерняя прогулка с сестрами, ободряющее слово отца, который хвалил и продавал ее рукописи, — придает романам Джейн Остин свежий воздух покоя, здоровья и доброжелательности, а ее неторопливым читателям — спокойное удовлетворение, которое вряд ли можно найти в каких-либо других романах. Она поняла, что сам по себе день — уже благословение.

Так она написала шесть своих романов и терпеливо ждала неторопливую публику. В 1795 году, в возрасте двадцати лет, она написала первую форму романа «Чувство и чувствительность», но он не удовлетворил ее, и она отложила его в сторону. Следующие два года она трудилась над «Гордостью и предубеждением», пересматривала и пересматривала ее, отправила издателю, который вернул ее как не сулящую прибыли. В 1798–99 гг. она дописала «Нортенгерское аббатство»; Ричард Кросби купил его, но оставил лежать неопубликованным. Затем наступил бесплодный период, нарушенный сменой места жительства и, возможно, унынием. В феврале 1811 года она начала работу над «Мэнсфилд-парком», а в ноябре «Чувство и чувствительность», переписанное заново, вышло в печать. Затем, в последние пять лет, она собрала богатый урожай: Гордость и предубеждение нашла издателя в 1813 году, Мэнсфилд-парк — в 1814-м, Эмма — в 1816-м; а в 1817 году, уже после ее смерти, появилось Нортенгерское аббатство, а вскоре — и Убеждение.

С самого начала «Гордость и предубеждение» представляет пять сестер, готовых и стремящихся к браку. Миссис Беннет — взбалмошная, крикливая особа, чья утренняя молитва и ежечасные размышления направлены на поиск мужей для своего выводка. Мистер Беннет научился уходить от своей словоохотливой жены в библиотеку, где слова не шумят, и совсем забросил проблему обеспечения пятерых приданым в виде земли или фунтов. Свой дом он держит только до своей смерти, после чего он переходит по наследству к преподобному мистеру Коллинзу, еще неженатому пастору соседнего городка. Если бы одна из этих пяти сестер смогла заполучить этого доминика!

Самая старшая и прекрасная, Джейн, нацелилась на богатого и красивого мистера Бингли, но он, похоже, предпочел другую кандидатуру, и Джейн с трудом скрывает свое огорчение. Следующая по возрасту Элизабет гордится не лицом или формой, а независимым, самостоятельным характером; она думает сама за себя и не поддается на уговоры; она много читает и может справиться с любым мужчиной в дуэли ума или остроумия, не будучи агрессивно интеллектуальной; автор откровенно восхищается ею. Третья сестра, Мэри, с нетерпением ждет, когда ее предшественницы освободят ей дорогу. Лидия, самая младшая, недоумевает, почему девушка должна ждать волшебной формулы замужества, прежде чем ей будет позволено исследовать тайны секса.

В доме становится светлее от известия, что мистер Коллинз собирается нанести ему визит. Это человек, с гордостью сознающий свою святость, но внимательно следящий за сословными различиями и материальными интересами; в его лице автор представляет безжалостную картину кастового рабства, в которое впало низшее англиканское духовенство; сатира кажется крайней, но она чиста и тщательна, как гильотина.

Приезжает молодой преподобный, видит, что прекрасная Джейн не пострадала, и предлагает свою руку Элизабет, которая деморализует семью, отказывая ему, не желая быть заключенной в его совершенствах. Мэри, чувствуя, что третьей из пяти сестер первой найти себе мужа — это уже слишком, обращает свой взор, улыбку и нежное внимание на судьбоносного наследника имущества и очаровывает его, чтобы он попросил ее руки у мистера и миссис Беннет.

Казалось бы, все хорошо, но Лидия, опасаясь старческой невинности, сбегает незамужней с лихим мистером Уикхемом. Ее грех запятнал всю семью, ее сторонятся почти все соседи. Преподобный мистер Коллинз обращается к мистеру Беннету с упреком: «Смерть вашей дочери была бы благословением по сравнению с этим….. Кто станет связывать себя с такой семьей?»2 Элизабет спасает всех, соблазнив гордой недоступностью предвзятого мистера Дарси; он кладет к ее ногам свои миллионы, заставляет Уикхема очистить Лидию браком, и, по мановению волшебной руки писательницы, как dea ex machina, все проблемы решены; даже мистер Бингли обнаруживает, что всегда любил Джейн.