Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

…Я выбрал здорового мальчика лет восьми для прививки от [коровьей] оспы. Вещество было взято из болячки на руке доярки, которая заразилась от коров своего хозяина, и 14 мая 1796 года оно было введено в руку мальчика….. На седьмой день он пожаловался на недомогание…. а на девятый его слегка знобило, он потерял аппетит и у него немного болела голова….. На следующий день он был совершенно здоров…..

Для того, чтобы выяснить, был ли мальчик, после столь легкого поражения организма вирусом коровьей оспы, защищен от заражения оспой, ему была сделана прививка, 1 июля следующего года, вариолином [variola — латинское название оспы], взятым из пустулы….. Болезни не последовало…. Через несколько месяцев после этого ему снова сделали прививку вариолином, но никакого ощутимого эффекта в конституции не произошло.9

Дженнер описал еще двадцать два случая подобной процедуры с полностью удовлетворительными результатами. Его осуждали за то, что казалось вивисекцией человека, и он пытался искупить вину за использование несовершеннолетнего, давшего согласие, построив для него коттедж и посадив для него розовый сад своими руками.10 В 1802 и 1807 годах парламент выделил Дженнеру 30 000 фунтов стерлингов на усовершенствование и распространение его методов. В течение XIX века оспа почти исчезла в Европе и Америке, а если и появлялась, то только у невакцинированных людей. Вакцинация была применена к другим болезням, и новая наука иммунология вместе с другими достижениями медицины и общественной санитарии дала современным сообществам столько здоровья, сколько позволяют бедность, плодородие невежества, безрассудство аппетита и терпеливая изобретательность болезней.

ГЛАВА XIX. Английская философия

Наука в Британии 1789–1815 годов не оказала большого влияния на философию. «Натурфилософию», то есть физические науки, можно было примирить с либеральной теологией, и даже идею эволюции можно было приручить, истолковав шесть «дней» Творения как эластичные эоны развития. Высшие классы, после того как их флирт с Вольтером и энциклопедистами был прерван революцией, стали относиться к идеям с недоверием, как к инфекционной болезни молодежи; они считали еженедельные богослужения мудрым вложением в социальный порядок и политическую стабильность и жаловались, что премьер-министр Питт не находит времени на посещение церкви. Были и скептически настроенные в частном порядке епископы, но они были известны своим публичным благочестием. Тем не менее, старый конфликт продолжался. В том же 1794 году два противоположных голоса провозгласили его: Томас Пейн в книге «Век разума» и Уильям Пейли в книге «Взгляд на доказательства христианства». Взглянув на обе эти работы, можно понять, каковы были нравы того времени.

I. ТОМ ПЕЙН О ХРИСТИАНСТВЕ

«Том» Пейн, как его называли на двух континентах, был англичанином, родился в семье квакеров в Тетфорде, Норфолк, в 1737 году; по совету Бенджамина Франклина он эмигрировал в Америку в 1774 году и принял активное участие в Американской революции. Генерал Вашингтон признал, что брошюра Пейна «Здравый смысл» (январь 1776 г.) «произвела мощные изменения в умах многих людей».1 Во время Революционной войны, будучи адъютантом генерала Натанаэля Грина, он выпустил серию трактатов «Кризис», чтобы поддержать дух повстанческой армии и граждан; один из них начинался знаменитой строкой — «Это времена, которые испытывают души людей». С 1787 по 1802 год он жил в основном в Европе, работая на благо Французской революции как во Франции, так и в Англии. Мы видели, как он рисковал своей головой, голосуя за смягчение приговора Людовику XVI от смертной казни до ссылки. В декабре того же 1793 года, очевидно, по наущению Робеспьера,2 Конвент постановил изгнать из своего состава всех иностранцев. Их было всего двое: Анахарсис Клутс и Томас Пейн. Ожидая ареста, Пейн поспешно написал первую часть «Века разума». Он отправил рукопись в Америку со следующим посвящением.

В самом начале Пейн назвал неожиданную причину, по которой он написал эту книгу: не уничтожить религию, а предотвратить разложение ее иррациональных форм, чтобы не подорвать общественный порядок, «чтобы в общем крушении суеверий, ложных систем правления и ложной теологии мы не потеряли из виду мораль, человечность и истинную теологию». И он добавил, обнадеживая: «Я верю в одного Бога, и больше ни в кого; и я надеюсь на счастье за пределами этой жизни».3

Затем он достал бритву Оккама:

Он восхищался Христом как «добродетельным и приятным человеком», а «мораль, которую он проповедовал и практиковал, была самой благожелательной»; история же о том, что его отцом был бог, была лишь вариацией мифа, распространенного среди язычников.

Почти все необычные люди, жившие в языческой мифологии, считались сыновьями… богов… Общение богов с женщинами было в те времена делом привычным. Их Юпитер, по их рассказам, сожительствовал с сотнями. Поэтому в этой истории не было ничего нового, удивительного или непристойного; она соответствовала мнениям, которые в то время преобладали среди людей, называемых язычниками… и только эти люди поверили ей. Иудеи, строго придерживавшиеся веры в единого Бога и не более, и всегда отвергавшие языческую мифологию, никогда не верили этой истории.5

Таким образом, христианская мифология была всего лишь языческой мифологией в новой форме.

Последовавшая затем троица богов была не чем иным, как сокращением прежней множественности, насчитывавшей около двадцати или тридцати тысяч; статуя Марии сменилась статуей Дианы Эфесской; обожествление героев сменилось канонизацией святых. У мифологов были боги для всего, у христианских мифологов — святые для всего; церковь стала столь же переполнена одними, как пантеон — другими… Христианская теория — не что иное, как идолопоклонство древних мифологов, приспособленное к целям власти и доходов; и разуму и философии остается упразднить этот земноводный обман».6

Затем Пейн направил свой прожектор разума на Книгу Бытия и, не выдержав притч, обрушился на Еву и яблоко. Как и Мильтон, он был очарован Сатаной, первым из всех бунтарей. Это был ангел, который за попытку свергнуть монарха был низвергнут в ад, где должен был страдать без конца. Тем не менее он должен был время от времени спасаться от этого неугасимого огня, ведь он нашел дорогу в Эдемский сад и мог искушать самым греховным образом; он мог обещать Еве знание, а Христу — полмира. Христианская мифология, удивлялся Пейн, оказывает Сатане удивительную честь; она предполагает, что он мог заставить Всевышнего послать своего сына в Иудею и распять, чтобы вернуть ему хотя бы часть планеты, явно влюбленной в Сатану; и несмотря на это распятие, Дьявол все еще сохранял все нехристианские царства и имел миллионы слуг в самом христианстве.

Все это, говорил наш сомневающийся Томас, было предложено нам самым торжественным образом, по слову самого Всевышнего, через ряд амануитетов от Моисея до святого Павла. Пейн отверг ее как сказку, подходящую для детских садов и для взрослых, слишком занятых хлебом и маслом, болезнями и смертностью, чтобы подвергать сомнению векселя, продаваемые им теологами. Более сильным душам он предлагал Бога, не похожего на человека, а задуманного как жизнь вселенной.

Только в Творении могут объединиться все наши представления… о Боге. Творение говорит на универсальном языке;… и это слово Божье открывает человеку все, что необходимо знать о Боге.

Хотим ли мы поразмыслить над его могуществом? Мы видим ее в необъятности Творения. Хотим ли мы созерцать Его мудрость? Мы видим ее в неизменном порядке, которым управляется непостижимое целое. Хотим ли мы созерцать Его щедрость? Мы видим это в изобилии, которым Он наполняет землю. Хотим ли мы созерцать Его милосердие? Мы видим ее в том, что Он не отказывает в этом изобилии даже неблагодарным. Иными словами, хотим ли мы узнать, что такое Бог? Ищите не книгу, называемую Писанием, но Писание, называемое Творением.7

Он находился в тюрьме с 28 декабря 1793 года до падения Робеспьера, 27 июля 1794 года. 4 ноября «Конвент, чтобы исправить, насколько это было в их силах, несправедливость, которую я потерпел, публично и единогласно предложил мне вернуться в Конвент… и я согласился».8 В условиях бурной термидорианской реакции он написал вторую часть «Века разума»; она была посвящена кропотливой критике Библии и мало что добавила к тому, что уже было сделано более учеными — многие из них были написаны священнослужителями. Как в Англии, так и в Америке его заявления о вере в Бога потерялись в его страстном неприятии Библии, дорогой для народа и ценной для правительства, и он оказался без чести как в родной, так и в принявшей его стране. Когда в 1802 году он вернулся в Нью-Йорк (который ранее вознаградил его заслуги перед американской общественностью, подарив ему поместье в 300 акров в Нью-Рошель), его ждал прохладный прием, лишь отчасти компенсированный верной дружбой Джефферсона. Последние семь лет его жизни были омрачены пристрастием к алкоголю. Он умер в Нью-Йорке в 1809 году. Десять лет спустя Уильям Коббетт перевез кости Пейна в Англию. Там его неукротимый дух, благодаря его книгам, сыграл свою роль в длительных кампаниях, которые привели к принятию закона о реформе 1832 года.

Хотя Пейн был скорее деистом, чем атеистом, многие верующие в христианство считали, что его деизм был лишь вежливым прикрытием неверия в личного Бога. Уильям Пейли, ректор Бишоп-Уирмута, так умело защищал свою веру в книге «Взгляд на доказательства христианства» (1794), что прочтение этой книги до 1900 года оставалось обязательным условием для поступления в Кембриджский университет. Еще более известной стала его «Естественная теология» (1802), в которой он пытался доказать существование Высшего разума, накапливая, исходя из самих наук, свидетельства замысла в природе. Если, рассуждал он, человек, никогда не видевший часов, наткнется на них и изучит их механизм, разве он не примет как данность, что их сконструировало некое разумное существо? Но разве в природе нет сотен операций, указывающих на расположение средств для достижения желаемого эффекта?

На одном конце мы видим разумную Силу, организующую планетарные системы;… на другом… обеспечивающую соответствующий механизм для сцепления и расцепления нитей перьев жужжащей птицы….. Каждое организованное природное тело, в тех положениях, которые оно содержит для своего пропитания и распространения, свидетельствует о заботе Творца, явно направленной на эти цели».9

Половина грамотной Англии начала обсуждать книги и часы Пейли; Кольридж, Вордсворт и Хэзлитт говорили о них в оживленных дебатах в Кесвике. Естественная теология» имела долгую жизнь; великий Дарвин сам тщательно изучал ее10 прежде чем сформулировать свою конкурирующую теорию о том, что приспособление органов к желаемым целям произошло благодаря естественному отбору. Спустя столетие после Пэйли Анри Бергсон красноречиво перефразировал «аргумент от замысла» в книге L'Évolution créatrice (1906). Дебаты продолжаются.

II. ГОДВИН О СПРАВЕДЛИВОСТИ

Совершенно забытый сегодня Уильям Годвин (1756–1836) был самым влиятельным английским философом своего поколения. «Ни одно произведение нашего времени, — писал Хэзлитт в 1823 году, — не нанесло такого удара по философскому сознанию этой страны, как знаменитое «Исследование о политической справедливости»».11 «Выбросьте свои книги по химии, — сказал Вордсворт одному молодому студенту, — и читайте «Годвина о необходимости»»;12 А в старости Годвин, когда он уже начал сомневаться в себе, увидел, как его идеи передаются на крыльях песен его зятем Шелли. Возможно, его посадили бы в тюрьму, если бы не высокая цена, которую он назначил за свою книгу.

Его родители были благочестивыми кальвинистами, приверженцами предопределения, которое у Годвина превратилось в детерминизм. Его отец был нонконформистским священником; сам он получил образование для кафедры и служил священником в разных городах. Во время службы в Стоумаркете молодой республиканец познакомил его с французскими философами, которые вскоре расстроили его веру. Атеизм он перенял у д'Гольбаха, хотя в более поздние годы тот милостиво выделил место для Бога в своем переполненном томе. От Гельвеция он перенял веру в образование и разум как прародителей утопии. Вслед за Руссо он признавал врожденную доброту людей, но предпочитал философский анархизм руссоистскому всемогущему государству. Он отказался от христианского служения и стал зарабатывать на хлеб пером и чернилами. Он присоединился к лорду Стэнхоупу и Томасу Холкрофту в клубе «революционеров», но по большей части отдавался упорной учебе и трудной писательской работе; и в 1793 году, в возрасте тридцати семи лет, он выпустил самое радикальное крупное произведение своего времени.

Он назвал ее «Исследование о политической справедливости и ее влиянии на общую добродетель и счастье» (Enquiry Concerning Political Justice and Its Influence on General Virtue and Happiness). Являясь, по всей видимости, книгой о правительстве, она охватывала почти все проблемы философии, от восприятия до государственного управления, останавливаясь лишь на Боге. Он презирал басни о рае и аде как прозрачные приспособления для поощрения послушания и облегчения управления государством.13 Он осуждал священнослужителей, которые клялись в принятии Тридцати девяти статей официальной веры, но в частном порядке отвергали их.14 Он отвергал свободу воли и саму волю, если понимать ее как отдельную способность; она была для него всего лишь абстрактным термином для сознательной реакции на стимулы, ситуации или желания.15 Поскольку поступки определяются наследственностью, индивидуальным опытом и текущими обстоятельствами, мы должны встречать проступки других без гнева и упреков, а также реформировать нашу систему наказаний, чтобы реабилитировать, а не наказывать; однако может возникнуть необходимость использовать похвалу, порицание и наказание в качестве корректирующего воспоминания при будущих искушениях.16

Что мы должны восхвалять, а что порицать? Нравственно хорошие и нравственно плохие? И что такое добро? Вслед за Гельвецием (1758) и Бентамом (1789) Годвин определил добро как то, что способствует индивидуальному или групповому счастью, а счастье он определил как последовательное удовольствие тела, ума или чувств. Эта этическая философия не является гедонистической или чувственной, поскольку интеллектуальные удовольствия она ставит выше чувственных. Она не эгоистична и не эгоистична, поскольку признает, что человек является частью группы, что благо группы является предпосылкой безопасности входящих в нее людей, и что к высшим наслаждениям относятся те, которые человек может получить, способствуя счастью своих собратьев. Наши социальные инстинкты порождают альтруистические поступки, и эти поступки могут доставить нам удовольствие более острое и длительное, чем любое наслаждение чувств или интеллекта.17 Быть добрым — значит быть счастливым; быть недобрым — значит быть несчастным. «Мораль, наука о человеческом счастье, — это «принцип, связывающий индивида с родом, и побуждения, которые призваны убедить нас строить свое поведение на пути, наиболее способствующем всеобщему благу».18

Справедливость, таким образом, — это регулирование поведения, как индивидуального, так и группового, для достижения наибольшего счастья наибольшего числа людей. «Непосредственным объектом правительства является безопасность группы или индивида». Поскольку индивид желает иметь столько свободы, сколько соответствует его безопасности, «наиболее желательным состоянием человечества является то, которое поддерживает общую безопасность при наименьшем посягательстве на индивидуальную независимость».19 Следовательно, нет необходимости в государственных или религиозных санкциях для заключения брака; достаточно взаимного согласия двух взрослых людей жить вместе, а союз должен быть расторгнут по желанию любой из сторон.20 (Эта строка особенно понравилась Шелли).

Годвин не любил правительства. Какими бы ни были их формы и теории, на практике они представляли собой господство большинства над меньшинством. Он отвергал консервативное утверждение, что массы врожденно неполноценны и всегда потенциально убийственны, а потому должны управляться с помощью басни, террора или силы. Как и Оуэн, он считал, что в большинстве случаев неполноценность обусловлена недостаточным образованием, ограниченными возможностями или неблагоприятной экологической обстановкой.21 Он смеялся над равенством перед законом, когда каждый день денежный преступник освобождался от наказания за свое преступление с помощью юридической хитрости или судебной благосклонности22.22 Он не был социалистом; он принимал институт собственности и ее наследование,23 и выступал против правительственного контроля над производством и распределением;24 но он настаивал на том, что частная собственность должна рассматриваться как общественное доверие,25 и предупреждал, что концентрация богатства ведет к революции.26

Однако ему не нравилась революция. «Пока характер человеческого рода не изменится по существу», любое насильственное ниспровержение существующей системы, любая насильственная попытка перераспределения богатства приведет к социальным потрясениям, «более пагубным для общего благосостояния, чем неравенство, которое пытаются устранить».27 «Революция мнений — единственное средство добиться лучшего распределения богатства».28 а для этого потребуется долгий и терпеливый процесс просвещения через школы и литературу.

Тем не менее, требовать общего образования через национальную систему школ было бы ошибкой, так как они стали бы инструментом национального шовинизма, ведущего к войне, и правительственной пропаганды, направленной на привитие слепого повиновения.29 Образование должно быть предоставлено частному предпринимательству, всегда должно говорить правду и приучать ученика к разуму. «Разум не является независимым принципом» или факультетом, «и не имеет тенденции побуждать нас к действию; с практической точки зрения это просто сравнение и уравновешивание различных чувств. Разум… призван регулировать наше поведение в соответствии со сравнительной ценностью, которую он приписывает различным возбуждениям» или импульсам. «Мораль — это не что иное, как расчет последствий».30 включая последствия для группы. «Поэтому именно в совершенствовании разума мы должны искать улучшение нашего социального состояния».31