Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Поскольку человек живет слишком недолго, чтобы успеть проверить мудрость традиций, его следует научить принимать их как руководство к действию до тех пор, пока он не станет достаточно взрослым, чтобы начать понимать их; разумеется, он никогда не сможет понять их полностью. Он должен с подозрением относиться к любым предлагаемым изменениям в конституции или моральном кодексе. Он должен почитать установленный авторитет как вердикт традиции и расового опыта, а значит, как голос Бога.31

Монархия — суверенная и абсолютная — лучшая форма правления, поскольку она воплощает самые давние и широкие традиции, обеспечивает порядок, преемственность, стабильность и силу; демократия же, с ее частой сменой лидеров и идей, с ее периодической подверженностью капризам и невежеству простонародья, приводит к недовольству, беспорядку, безрассудным экспериментам и раннему концу. Искусство управления включает в себя умиротворение масс; самоубийство управления заключается в повиновении им.

На досуге (1802–16), в своей самой известной работе «Сен-Петерсбургские вечера» (1821), Майстр изложил некоторые случайные аспекты своей философии. Он считал, что наука доказывает существование Бога, поскольку открывает в природе величественный порядок, предполагающий наличие космического разума.32 Нас не должны беспокоить в нашей вере случайные успехи злых или несчастья добрых. Бог позволяет добру и злу падать безразлично, как солнцу и дождю, на преступника и святого, ибо Он не желает приостанавливать действие законов природы;33 В некоторых случаях, однако, он может быть побужден молитвой изменить действие закона.34 Кроме того, большинство зол — это наказания за проступки или грехи; вероятно, каждый недуг, каждая боль — это наказание за какие-то пороки в нас самих, или в наших предках, или в нашем окружении.

Если это так, то мы должны защищать телесные наказания, казни за определенные преступления и даже пытки инквизиции. Мы должны почитать общественного палача, а не делать его изгоем; его работа — тоже дело Божье, и она жизненно важна для общественного порядка.35 Постоянство зла требует постоянства наказания; ослабьте его, и преступность будет расти. Более того, «нет такого наказания, которое не очищало бы, нет такого беспорядка, который Вечная Любовь не обратила бы против принципа зла».36

«Война божественна, поскольку она — закон мира» — допускается Богом на протяжении всей истории.37 Дикие животные подчиняются этому правилу. «Периодически приходит ангел-истребитель и убирает тысячи из них».38 «Человечество можно рассматривать как дерево, которое невидимая рука постоянно подрезает, часто к его пользе… Большое количество кровопролитий часто связано с высокой численностью населения».39 «Начиная с червя и заканчивая человеком, действует великий закон насильственного уничтожения живых существ. Вся земля, пьющая кровь, — это просто огромный алтарь, где каждое живое существо должно быть сожжено, без конца, без предела, без отдыха, вплоть до уничтожения всего сущего, вплоть до смерти смерти.»40

Если мы возразим, что такой мир вряд ли побуждает нас поклоняться его создателю, Майстр ответит, что поклоняться все же нужно, потому что все народы и поколения поклонялись ему, и столь прочная и универсальная традиция должна содержать истину, которую человеческий разум не в состоянии понять или опровергнуть. В конце концов, философия, если она любит мудрость, уступит религии, а разум — вере.

В 1817 году король Сардинии, вернувшись на свой туринский трон, отозвал Майстра из России, а в 1818 году сделал его главным магистратом и государственным советником. В эти два года мрачный философ создал свое последнее произведение «Du Pape», которое было опубликовано вскоре после его смерти (1821). Эта книга стала его бескомпромиссным ответом на вопрос, который возник в связи с его возвеличиванием монарха как защиты общества от индивидуализма граждан: Что если и монарх, подобно Цезарю или Наполеону, такой же индивидуалист и эгоцентрист, как и любой гражданин, и гораздо больше любит власть?

Майстр невозмутимо ответил, что все правители должны подчиняться власти, которая старше, больше и мудрее их собственной: во всех вопросах религии и морали они должны подчиняться приговору понтифика, который наследует власть, переданную Сыном Божьим апостолу Петру. В то время (1821 год), когда европейские государства пытались оправиться от жестокости Революции и деспотизма Наполеона, их лидерам следовало вспомнить, как Католическая церковь спасла остатки римской цивилизации, сдерживая и укрощая размножающихся варваров; как она установила через своих епископов систему социального порядка и дисциплинированного образования, которая медленно, через Темные и Средние века, породила цивилизацию, основанную на согласии королей признать моральный суверенитет Папы. «Народы никогда не были цивилизованы иначе, как с помощью религии», ибо только страх перед всевидящим и всемогущим Богом может контролировать индивидуализм человеческих желаний. Религия сопровождала рождение всех цивилизаций, а отсутствие религии предвещает их гибель.41 Поэтому короли Европы должны вновь признать Папу своим владыкой во всех моральных и духовных вопросах. Они должны изъять образование из рук ученых и вернуть его священникам, ибо господство науки огрубит и огрубит людей,42 а восстановление религии даст мир народу и душе.

Но что, если папа тоже окажется эгоистом и будет стремиться обратить все вопросы к временной выгоде папства? У Мэтра был готовый ответ: поскольку папу направляет Бог, он непогрешим, когда говорит по вопросам веры или морали как официальный глава Церкви, основанной Христом. Так, за полвека до того, как сама Церковь провозгласила это как неотъемлемую часть католической веры, Майстр объявил о непогрешимости папы. Сам папа был несколько удивлен, а Ватикан счел целесообразным проверить «ультрамонтанистов», которые выдвигали неловкие претензии на политический авторитет папства.

За исключением этого последнего пункта и некоторых других преувеличений, которые можно было пропустить с улыбкой, консерваторы Европы приветствовали бескомпромиссную защиту Майстром их взглядов, и комплименты в его адрес поступали от Шатобриана, Бональда, Ламеннэ и Ламартина. Даже Наполеон соглашался с ним по ряду вопросов: благосклонность Людовика XVI, гнусность цареубийц, эксцессы революции, слабость разума, самонадеянность философов, необходимость религии, ценность традиции и авторитета, слабости демократии, желательность наследственной и абсолютной монархии, биологические услуги войны…

Что касается правящих врагов Наполеона, то они могли почувствовать, что в прямолинейной философии Мэтра содержатся некоторые причины, по которым они должны были свергнуть этого корсиканского парвеню, наследника революции, угрожавшей всем монархиям мира. Здесь была тайная доктрина, которую они никогда не могли — и никогда не смогут — объяснить своим подданным: причины, по которым они, наследственные короли, императоры и аристократии Европы, приняли на себя бремя, опасности и ритуал правления, в то время как Мараты, Робеспьеры и Бабёфы обвиняли их в безжалостной эксплуатации невинного простонародья, претендовавшего по божественному праву — на самом деле путем убийств и резни — на все блага социальной организации и все блага земли. Вот доктрина, на основе которой законные государи Европы могли объединиться, чтобы восстановить древний порядок на своих землях и в своих народах, и даже в варварской, непростительной, цареубийственной, богопреданной, забытой Богом Франции.

КНИГА III. БРИТАНИЯ 1789–1812

ГЛАВА XV. Англия за работой

Во главе оппозиции Революции после 1792 года — во главе сопротивления Наполеону, когда другие его враги распадались в невольном союзе или терпели поражение, — стояли правительство и народ, развивающаяся промышленность и торговля, флот и его Нельсон, ум и воля Англии. Не сразу и не все вместе; в начале пожара лидеры и формирующие голоса были неуверенными и разделенными, испуганными или вдохновленными; поэты и философы с энтузиазмом откликнулись на ранний идеализм Революции, пылкость и мужество ее армий; Но вскоре они были подавлены гневным красноречием Берка и новостями о резне и терроре в утопии; и поскольку освободители стали завоевателями, подчинив половину Европы амбициям Франции, Англия увидела, что от результата конфликта зависит равновесие континентальных держав, от которого маленький остров веками зависел в плане безопасности и свободы.

Постепенно нация объединилась. Несмотря на капитуляцию союзников, препятствия в торговле, банкротство фирм и финансистов, истощение тружеников, ежедневное искушение принять условия этого блестящего и ужасного корсиканца, оседлавшего континент и грозящего пересечь Ла-Манш с полумиллионом непобедимых воинов, — несмотря на этот величайший вызов Англии с 1066 года, Король и парламент устояли, дворяне и купцы платили тяжелые налоги, люди, у которых было только тело, подвергались принудительной службе в армии или на флоте, несравненные моряки Англии переходили от мятежей к победам; И любимый «уголок земли» вышел из нищеты и почти голода 1810–11 годов, чтобы за полвека построить самую могущественную и цивилизованную империю со времен падения Рима.

Мы должны ненадолго отвлечься от драмы и конфликта, чтобы рассмотреть ресурсы земли и труда, науки, литературы и искусства, ума, вероисповедания и характера, которые сделали возможной эту победу, эту трансформацию.

I. ДРУГАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

География имела к этому самое непосредственное отношение. Климат не был идеальным: теплый воздух, приносимый североатлантическим течением Гольфстрим, вел непрерывную войну с арктическими ветрами, и в результате этого конфликта на Ирландию, Шотландию и Англию часто оседали туманы и дожди, делая почву плодородной, парки — зелеными, деревья — величественными, а улицы — мокрыми; так что один недобрый острослов посетовал, что, хотя солнце никогда не заходит над Британским Содружеством, оно никогда не восходит над Англией. Наполеон тоже поддался этой гиперболе: «У вас в Англии нет солнца», — сказал он своему британскому врачу доктору Арнотту, который поправил его: «О да, есть;… в июле и августе в Англии тепло светит солнце».1 Туман их места обитания, возможно, омрачал поэзию Блейка и окутывал Тернера, а также способствовал укреплению характера и институтов английского народа. Остров сделал их изолированными, но он защитил их от переменчивых ветров доктрины, причуд искусства, маний революции и резни войны, которые так часто бушевали на континенте. Они прочно стояли на своей земле.

Если их остров был мал, то моря, штормящие или ласкающие его берега, звали их к далеким приключениям; тысяча жидких дорог приглашала людей, умеющих наклоняться и крениться и всегда стоять прямо. Сотня далеких земель ждала своих товаров и рынков, чтобы помочь Англии перейти от сельского хозяйства к промышленности, торговле и мировым финансам. Бесчисленные изгибы береговой линии предлагали входы в океаны, ищущие покоя, и безопасные гавани для судов со всего мира. На самом острове было с десяток судоходных рек и сотня каналов, ведущих к тому или иному потоку. Ни один англичанин не находился более чем в семидесяти пяти милях от вод, которые могли бы вывести его к морю.

Британия ответила на этот географический вызов, совершив Промышленную революцию.*Она построила торговые суда невиданных ранее размеров, некоторые из них — огромные «восточные индийские корабли» для полугодовых плаваний в Индию и Китай. Она любила море как продолжение Англии и до изнеможения боролась за контроль над этой altera patria с испанцами, затем с голландцами, а теперь с французами. Она прокладывала новые пути по воде к континентам и вокруг них, к ресурсам и рынкам Африки, Индии, Дальнего Востока, Австралии, южной части Тихого океана и двух Америк, чуждых или восставших, но жаждущих торговли. Только Северо-Западный проход бросил вызов этим ненасытно ищущим британцам и отправил их домой дрожащими, но непокоренными.

Однако эти торговые флоты и защищавший их бродячий флот пришлось строить в основном из импортных пиломатериалов; колонии и покупатели должны были получать за свое сырье, серебро и золото, специи, продукты питания и экзотические фрукты продукты британской промышленности; эта процветающая торговля должна была быть загружена и профинансирована промышленной революцией. Постепенно Англия, особенно средняя и северная, и Шотландия, особенно южная, реорганизовывали свою экономическую жизнь, уводя все больше и больше населения из полей и деревень в города и фабрики, а из медленного домашнего ремесла или гильдий — в замкнутые коллективы дисциплинированных мужчин, женщин и детей, обслуживающих и подгоняющих машины и производящих промышленные товары для всего мира.

Переходу к новому этапу способствовало огораживание. Еще в двенадцатом веке умные англичане сообразили, что использовать землю на больших участках выгоднее, чем на маленьких. Они скупали отдельные фермы и «коммоны» — общие поля и леса, где крестьяне традиционно пасли свой скот и заготавливали топливо; они обрабатывали свои обширные владения с помощью наемных «рук» под руководством надсмотрщика. В пятнадцатом веке они решили, что можно получать больше прибыли, разводя скот или, что еще лучше, пася овец, чем пахая землю; ведь теперь им требовалось меньше людей, и они находили готовые рынки для туш и шерсти в прохладной, любящей мясо Британии и за рубежом. Все больше и больше крестьян продавали или теряли свои фермы и перебирались в города; крепкие йомены постепенно исчезали, унося с собой силу и гордость английского характера. К 1800 году в Британии было 15 миллионов душ и 19 миллионов овец; овцы, сказал один остроумный человек, пожирают мужчин. И по сей день, путешествуя по средним и северным графствам Англии, поражаешься скудости ферм и пашен, а также количеству зеленых и огороженных загонов, где единственными видимыми обитателями являются овцы, праздно перерабатывающие траву в шерсть и вознаграждающие своим конечным продуктом благодарную почву.

Не стоит преувеличивать: на протяжении всего этого периода (за исключением кризиса, близкого к голоду, вызванного наполеоновской континентальной блокадой в 1811 году) английское сельское хозяйство, становясь все более капиталистическим и механизированным, успешно кормило Англию без иностранной помощи.2 Сельхозпроизводители были настолько уверены в своих силах, что убедили парламент принять «Кукурузные законы», ограничивающие с помощью жестких тарифных пошлин импорт конкурирующего зерна. («Кукуруза» тогда означала любое зерно; в Англии это обычно обозначало пшеницу, в Шотландии — овес). Тем не менее, к 1790 году миграция перемещенных крестьян в города, при поддержке обедневших иммигрантов из Шотландии и Ирландии, обеспечила рабочую силу, которая сделала возможной индустриализацию.

Промышленность по-прежнему в основном располагалась в домах и ремесленных мастерских, но большая ее часть определялась и потреблялась на месте; она не была организована для оптового производства, способного снабжать разнообразные рынки, простирающиеся через границы. Домашний или цеховой работник находился во власти посредников, которые продавали ему материал и покупали его товар; его оплата определялась спросом и предложением, а также самыми голодными конкурентами; обычно жена и дети должны были работать вместе с ним от рассвета до темноты,3 чтобы не подпустить волка к двери. Нужно было найти более эффективный способ финансирования и организации промышленности, чтобы она могла удовлетворить потребности размножающихся горожан или заполнить трюмы торговцев, ищущих иностранные товары или золото.

Вдохновленная Адамом Смитом, но забывшая его предостережения, английская промышленность была ориентирована на частное предпринимательство, подстегиваемое мотивом прибыли, и в значительной степени свободна от государственного регулирования. Она получала капитал из собственных неизрасходованных доходов, от процветающих купцов, от лендлордов, собирающих доходы от сельского хозяйства и городскую ренту, и от банкиров, которые знали, как сделать так, чтобы деньги росли, обнимая их, и ссужали деньги под более низкие проценты, чем их французские коллеги. Таким образом, частные лица и ассоциации предоставляли средства предпринимателям, которые предлагали объединить продукты ферм и полей с услугами машин, трудом и навыками мужчин, женщин и детей в большем масштабе и с большей выгодой, чем когда-либо знала Англия. Поставщики капитала следили за его использованием и дали название экономической системе, которой предстояло преобразить западный мир.

Это была рискованная игра. Инвестиции могли быть испорчены плохим менеджментом, колебаниями цен или рынка, сменой стиля, перепроизводством для недоплачивающих потребителей или новым изобретением, загнанным в угол конкурентом. Страх потери обострял жажду наживы. Стоимость рабочей силы должна быть минимальной; за изобретения нужно предлагать вознаграждение; машины должны по возможности заменять людей. Железо нужно добывать или импортировать, чтобы делать машины, броненосцы, мосты, пушки. Уголь (которого, к счастью, в Англии предостаточно) должен добываться для топлива плавильных печей, очистки руд и закалки железа в сталь. Как можно больше машин должно быть связано с одним мощным источником энергии; этим источником может быть ветер, или вода, или животные, идущие по беговой дорожке или вращающие винт; но лучшей силовой установкой будет паровая машина, подобная той, что Джеймс Уатт установил на заводе Мэтью Боултона в Бирмингеме (1774). При достаточном капитале и тщательной организации любое количество машин можно было привести в действие одним или несколькими двигателями; к каждой машине можно было приставить мужчину, или женщину, или ребенка, которые работали бы на ней от двенадцати до четырнадцати часов в день, получая за это прожиточный минимум. Фабричная система приобрела форму.

Вскоре тысячи дымовых труб извергали свои дымы над растущими промышленными центрами — Манчестером, Бирмингемом, Шеффилдом, Лидсом, Глазго, Эдинбургом. В Британии 1750 года было два города с населением в пятьдесят тысяч человек, в 1801 году — восемь, в 1851 году — двадцать девять. Дороги были проложены, чтобы облегчить транспортировку материалов, топлива и продуктов на фабрики, рынки и в порты. Дилижансы были построены так, чтобы выдерживать восемь пассажиров и десять миль в час.4 Около 1808 года Томас Телфорд и около 1811 года Джон МакАдам (оба — шотландские инженеры) разработали новое дорожное покрытие, по сути, похожее на современные щебеночные магистрали. В 1801 году Джордж Тревитик построил первый паровой локомотив, который тянул пассажирский вагон по рельсам. В 1813 году Джордж Стефенсон построил более совершенный паровоз, а в 1825 году он открыл первое регулярное паровое железнодорожное сообщение между Стоктоном и Дарлингтоном. В 1801 году на одном из шотландских каналов начал курсировать небольшой пароход; в 1807 году на заводе Боултона и Уатта был построен пассажирский пароход по модели, предложенной Робертом Фултоном, который в августе того же года отправился на своем «Клермонте» из Нью-Йорка в Олбани. Тем временем Лондон, Харидж, Ньюкасл, Бристоль, Ливерпуль, Глазго развивали порты и возможности для океанской торговли, а Нельсон при Абукире и Трафальгаре завоевывал для Англии господство на море.

В 1801 году правительство провело первую научную перепись населения Великобритании (Англии, Уэльса и Шотландии), к ужасу граждан, возмущенных вторжением в частную жизнь как прелюдией к реорганизации.5 В результате переписи было зарегистрировано 10 942 646 человек (в США тогда проживало около 6 000 000 человек). К 1811 году эта цифра выросла до 12 552 144 человек.6 Вероятно, этот рост отражал увеличение запасов продовольствия, улучшение медицинского обслуживания и, как следствие, снижение детской и старческой смертности. В 1811 году население Лондона выросло до 1 009 546 человек, но наибольший и значительный рост произошел на промышленном севере и западе страны. В 1811 году число британских семей, занимающихся земледелием или скотоводством, составило 895 998; торговлей или производством — 1 128 049; другими занятиями — 519 168.7 Правительство угнетало сельское хозяйство, санкционируя огораживания; оно поощряло промышленность, поддерживая свободное предпринимательство и защитный тариф, а также запрещая профсоюзам вести агитацию за повышение заработной платы (1800 г.). Она поощряла торговлю, улучшая дороги и каналы и создавая непобедимый британский флот. Торговцы, промышленники и финансисты приобрели огромное состояние, а некоторые из них заработали или купили места в парламенте.

Экономическая картина Британии 1800 года показывала: наверху — аристократию, которая по-прежнему, но все меньше, была хозяином экономики благодаря владению землей; с ней сотрудничал парламент, в подавляющем большинстве состоявший из дворян или дворян; ниже и вокруг них — безжалостную и предприимчивую буржуазию, состоявшую из купцов и фабрикантов, демонстрировавших свои новые богатства и дурные манеры и стремившихся к большей политической власти; ниже — представители профессий, от самого ученого врача до самого смелого или злобного журналиста; ниже всех — крестьянство, постепенно лишающееся собственности и зависящее от помощи, и шахтеры, без солнца вскрывающие или потрошащие землю, и «навигаторы», занятые в подвижных бригадах для выравнивания дорог и рытья каналов, и трудовой коллектив голодных, неорганизованных, деморализованных фабричных рабочих, пишущих свою трагедию под загрязненным небом.

II. НА ДНЕ