Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

По возвращении из Тильзита Наполеон приказал новому Тациту покинуть Париж. Меркюр предупредили, чтобы он больше не брал статей из-под его пера; Шатобриан стал страстным защитником свободной прессы. Он удалился в купленное им поместье в Валле-о-Луп в Шатене и посвятил себя подготовке «Мучеников» к публикации. Он удалил из рукописи отрывки, которые могли быть истолкованы как уничижительные по отношению к Наполеону. В том же году (1809) его брат Арман был арестован за передачу депеш от эмигрировавших принцев Бурбонов их агентам во Франции. Рене написал Наполеону письмо, в котором просил пощадить Арманда; Наполеон счел письмо слишком гордым и бросил его в огонь; Арманда судили, признали виновным и расстреляли 31 марта. Рене приехал через несколько минут после казни. Он никогда не забывал эту сцену: Арман лежит мертвый, его лицо и череп разбиты пулями, «собака мясника лижет его кровь и мозги».124 Это была Страстная пятница 1809 года.

Шатобриан похоронил свое горе в уединении в долине и в подготовке «Mémoires d'outre-tombe». Он начал эти воспоминания в 1811 году; работал над ними с перерывами, чтобы успокоиться от путешествий, связей и политики; написал последнюю страницу в 1841 году и запретил публиковать их до самой смерти; поэтому он назвал их «Мемуарами из могилы». Они смелы в мыслях, ребячливы в чувствах, блестящи в стиле. Вот, например, парад наполеоновских ставленников, спешащих поклясться в вечной верности Людовику XVIII после краха Наполеона: «Порок вошел, опираясь на руку преступления [le vice appuyé sur le bras du crime] — вошел месье де Талейран, поддерживаемый месье Фуше».125 На этих неторопливых страницах встречаются описания природы, не уступающие описаниям в «Атале» и «Рене», и такие красочные эпизоды, как сожжение Москвы.126 Страницы сентиментальности изобилуют:

Земля — очаровательная мать; мы появляемся на свет из ее чрева; в детстве она прижимает нас к своей груди, налитой молоком и медом; в юности и зрелости она одаривает нас прохладными водами, своими урожаями и плодами;… когда мы умираем, она снова открывает нам свое лоно и набрасывает на наши останки покрывало из трав и цветов, а сама тайно превращает нас в свою собственную субстанцию, чтобы потом воспроизвести в новой изящной форме».127

И время от времени вспышка философии, обычно мрачной: «История — это лишь повторение одних и тех же фактов, примененных к разным людям и временам».128 Эти «Mémoires d'outre-tombe» — самая долговечная книга Шатобриана.

Он оставался по-деревенски тихим до 1814 года, когда успехи союзных армий привели их к границам Франции. Сможет ли их наступление, как в 1792 году, пробудить французский народ к героическому сопротивлению? В пятую годовщину казни Арманда Шатобриан выпустил мощный памфлет «Буонапарте и Бурбоны», который был разбросан по всей Франции, пока Наполеон отступал, борясь за жизнь. Автор уверял нацию, что «сам Бог открыто марширует во главе армий [союзников] и заседает в Совете королей».129 Он перечисляет преступления Наполеона — казнь Энгиена и Кадудаля, «пытки и убийство Пишегрю», заточение Папы…; они «обнаруживают в Буонапарте» (пишется на итальянский манер) «характер, чуждый Франции»;130 Его преступления не должны быть вменены в вину французскому народу. Многие правители подавляли свободу печати и слова, но Наполеон пошел дальше и приказал прессе превозносить его любой ценой правды. Похвалы в его адрес как администратора незаслуженны; он просто свел деспотизм к науке, превратил налогообложение в конфискацию, а воинскую повинность — в массовую резню. Только в русской кампании 243 610 человек погибли, испытав всевозможные страдания, а их предводитель, хорошо укрытый и сытый, бросил свою армию и бежал в Париж.131 Каким благородным и гуманным, по сравнению с ним, был Людовик XVI! Как Наполеон спрашивал Директорию в 1799 году: «Что вы сделали с Францией, которая была такой блестящей, когда я покинул вас?», так и теперь весь род человеческий

обвиняет вас, призывает к мести во имя религии, морали, свободы. Где вы не посеяли опустошение? В каком уголке мира найдется такая безвестная семья, которая избежала бы вашего опустошения? Испания, Италия, Австрия, Германия, Россия требуют от вас сыновей, которых вы убили, палатки, хижины, замки, храмы, которые вы предали огню… Голос мира объявляет вас величайшим преступником, когда-либо появлявшимся на земле…. вас, который в сердце цивилизации, в век просвещения, желал править мечом Аттилы и максимами Нерона. Отдай свой железный скипетр, сойди с кургана руин, из которого ты сделал трон! Мы изгоняем вас, как вы изгнали Директорию. Идите, если можете, в качестве единственного наказания станьте свидетелем радости, которую ваше падение принесет Франции, и созерцайте, проливая слезы ярости, зрелище народного счастья.

Как теперь заменить его? Королем, который приходит освященный своим рождением, благородный по своему характеру — Людовиком XVIII, «принцем, известным своей просвещенностью, свободой от предрассудков, отказом от мести». Он приходит с обещанием помиловать всех своих врагов. «Как сладко будет после стольких волнений и несчастий отдохнуть под отеческой властью нашего законного государя!.. Французы, друзья, товарищи по несчастью, забудем наши ссоры, наши ненависти, наши ошибки, чтобы спасти отечество; обнимемся над развалинами нашей дорогой страны и призовем на помощь наследника Генриха IV и Людовика XIV… Vive le roi!»132 Стоит ли удивляться, что Людовик XVIII впоследствии говорил, что эти пятьдесят страниц стоили ему 100 000 солдат?133

Оставим Шатобриана на некоторое время. Он ни в коем случае не был закончен; в его запасе было еще тридцать четыре года жизни. Ему предстояло сыграть активную роль в политике Реставрации, он еще собирал любовниц, и наконец оказался в объятиях Рекамье, который переходил от красоты к благосклонности. Все больше времени он посвящал своим «Мемуарам»; и теперь, когда его враг был заточен на далеком острове, сам заключенный в морской плен, он мог писать о нем — и написал 456 страниц — в настроении, смягченном временем и победой. Он дожил до 1848 года, пережив три французские революции.

ГЛАВА XIV. Наука и философия при Наполеоне

I. МАТЕМАТИКА И ФИЗИКА

В науке эпоха Наполеона была одной из самых плодотворных в истории. Он сам был первым современным правителем с научным образованием; и, вероятно, аристотелевский Александр не получил столь основательной подготовки. Монахи-францисканцы, обучавшие его в военной школе в Бриенне, знали, что для победы в войне наука полезнее теологии; они дали молодому корсиканцу все известные им математику, физику, химию, геологию и географию. Придя к власти, он восстановил практику Людовика XIV по присуждению значительных премий за достижения в области культуры, а также показал свое происхождение, отдав большинство наград ученым. Опять же следуя прецеденту, он распространил свои дары на иностранцев; так, в 1801 году он и Институт пригласили Алессандро Вольта приехать в Париж и продемонстрировать свои теории электрического тока; Вольта приехал; Наполеон посетил три его лекции и перенес награждение итальянского физика золотой медалью.1 В 1808 году премия за электрохимические открытия была вручена Хамфри Дэви, который приехал в Париж, чтобы получить ее, хотя Франция и Англия находились в состоянии войны.2 Периодически Наполеон приглашал ученых Института встретиться с ним и доложить о проделанной или ведущейся работе в своих областях. На такой конференции 26 февраля 1808 года Кювье выступил в качестве секретаря Института с почти классическим красноречием Бюффона, и Наполеон мог почувствовать, что золотой век французской прозы восстановлен.

Французы преуспели в чистой науке и сделали Францию самой интеллектуальной и скептически настроенной нацией; англичане поощряли прикладную науку и развивали промышленность, торговлю и богатство, которые сделали их главными героями мировой истории в XIX веке. В первом десятилетии этого века Лагранж, Лежандр, Лаплас и Монж задали темп в математике. Монж завязал с Наполеоном теплую дружбу, которая продолжалась до самой смерти. Он сожалел о превращении консула в императора, но относился к этому снисходительно и даже согласился стать графом де Пелуз; возможно, между ними был секрет, что Пелузиум — это древние руины в Египте. Он скорбел, когда Наполеон был сослан на Эльбу, и открыто радовался драматическому возвращению изгнанника. Восстановленный Бурбон приказал Институту исключить Монжа; тот подчинился. Когда Монж умер (1818), его студенты Политехнической школы (которую он помог основать) захотели присутствовать на его похоронах, но им запретили; на следующий день после похорон они отправились на кладбище в полном составе и возложили венок на его могилу.

Лазар Карно попал под влияние Монжа во время учебы в военной академии в Мезьере. После службы в качестве «организатора победы» в Комитете общественной безопасности и спасения своей жизни во время радикального государственного переворота 4 сентября 1797 года он нашел безопасность и здравомыслие в математике. В 1803 году он опубликовал «Рефлексии по поводу математики вычисления бесконечно малых», а двумя более поздними работами основал синтетическую геометрию. — В 1806 году Франсуа Мольен совершил революцию, введя в Банке Франции бухгалтерский учет с двойной записью. — В 1812 году Жан-Виктор Понселе, ученик Монжа, присоединился к Великой армии во время вторжения в Россию, попал в плен и украсил свое заточение, сформулировав в возрасте двадцати четырех лет основные теоремы проективной геометрии.

Математика — мать и модель наук: они начинаются со счета и стремятся к уравнениям. С помощью таких количественных утверждений физика и химия направляют инженера в переделке мира; а иногда, как в храме или мосту, они могут перерасти в искусство. Жозеф Фурье не довольствовался управлением департаментом Изер (1801); он также хотел свести теплопроводность к точным математическим формулировкам. В эпохальных экспериментах в Гренобле он разработал и использовал то, что сегодня называется «сериями Фурье» дифференциальных уравнений, которые до сих пор являются жизненно важными для математики и загадкой для историков. Он объявил о своих открытиях в 1807 году, но официально изложил свои методы и результаты в книге Théorie analytique de la chaleur (1822), которая была названа «одной из самых важных книг, опубликованных в XIX веке».3 Написал Фурье:

Действие тепла подчиняется постоянным законам, которые не могут быть открыты без помощи математического анализа. Цель теории, которую мы должны объяснить, — продемонстрировать эти законы; она сводит все физические исследования распространения тепла к задачам интегрального исчисления, элементы которого даны экспериментом….. Эти рассуждения представляют собой уникальный пример отношений, существующих между абстрактной наукой о числах и естественными причинами.4

Более впечатляющими были эксперименты, которые Жозеф-Луи Гей-Люссак проводил, чтобы измерить влияние высоты на земной магнетизм и расширение газов. 16 сентября 1804 года он поднялся на воздушном шаре на высоту 23 012 футов. Его результаты, доложенные Институту в 1805–09 годах, поставили его в ряд основоположников метеорологии; а его более поздние исследования калия, хлора и цианогена продолжили работу Лавуазье и Бертолле по привлечению теоретической химии на службу промышленности и повседневной жизни.

Самой впечатляющей фигурой в области физических наук в эпоху правления Наполеона был Пьер-Симон Лаплас. Небезызвестно, что он был самым красивым мужчиной в Сенате, в который он был назначен после провала на посту министра внутренних дел. В 1796 году он представил в популярной форме, но в блестящем стиле (Exposition du système du monde) свою механическую теорию Вселенной и, вскользь, свою небулярную гипотезу космического происхождения. Более неторопливо, в пяти томах «Трактата по механике» (1799–1825), он призвал достижения математики и физики к задаче подчинения Солнечной системы и, косвенно, всех других небесных тел законам движения и принципу тяготения.

Ньютон признал, что некоторые кажущиеся нарушения в движении планет не поддавались всем его попыткам объяснить их. Например, орбита Сатурна постоянно, но неторопливо, расширялась, так что, если ее не контролировать, она должна была через несколько миллиардов лет затеряться в бесконечности космоса; а орбиты Юпитера и Луны медленно сжимались, так что по амплитуде времени большая планета должна была поглотиться Солнцем, а скромная Луна — катастрофически войти в состав Земли. Ньютон пришел к выводу, что сам Бог должен вмешиваться время от времени, чтобы исправлять подобные нелепости; но многие астрономы отвергли эту отчаянную гипотезу как запрещенную природой и принципами науки. Лаплас предложил показать, что эти нарушения обусловлены влияниями, которые периодически исправляются, и что немного терпения — в случае с Юпитером, 929 лет — и все автоматически вернется к порядку. Он пришел к выводу, что нет никаких причин, по которым солнечная и звездная системы не могли бы продолжать действовать по законам Ньютона и Лапласа до конца времен.

Это была величественная и мрачная концепция, согласно которой мир — это машина, обреченная вечно вычерчивать в небе одни и те же диаграммы. Она оказала огромное влияние на продвижение механистического взгляда на разум и материю и вместе с любезным Дарвином подорвала христианскую теологию; Бог, как сказал Лаплас Наполеону, в конце концов, не нужен. Наполеону гипотеза показалась несколько туманной, да и сам Лаплас временами начинал сомневаться в ней. В середине своего звездного пути он остановился, чтобы написать «Аналитическую теорию вероятностей» (1812–20) и «Философское эссе о вероятностях» (1814). Ближе к концу срока он напомнил своим коллегам-ученым: «То, что мы знаем, — мало; то, чего мы не знаем, — огромно».5

II. МЕДИЦИНА

Врачи могли бы сказать то же самое с искреннего согласия Наполеона. Он не терял надежды убедить своих врачей, что их лекарства приносят больше вреда, чем пользы, и что на Страшном суде им придется отвечать за смерти больше, чем генералам. Доктор Корвисарт, который любил его, терпеливо выслушивал его насмешки; доктор Антоммарки мстил и заслуживал насмешки Наполеона, ставя ему — тогда он приближался к смерти — одну клизму за другой. О том, что Наполеон ценил работу преданных и компетентных врачей, свидетельствует его завещание в 100 000 франков Доминику Ларрею (1766–1842), «добродетельному» хирургу, который сопровождал французскую армию в Египте, России и при Ватерлоо, ввел «летающую скорую помощь» для быстрого оказания помощи раненым, сделал двести ампутаций за один день при Бородино и оставил четыре тома «Военной и лагерной хирургии» (1812–17).5a

Император не ошибся, когда выбрал Жана-Николя Корвисара своим личным врачом. Профессор практической медицины в Коллеж де Франс был столь же осторожен в своих диагнозах, сколь и скептичен в лечении. Он был первым французским врачом, принявшим перкуссию — простукивание грудной клетки — в качестве диагностического средства при заболеваниях сердца или легких. Он нашел этот метод в книге «Inventum novum ex Percussione» (1760) Леопольда Ауэнбруггера из Вены; он перевел монографию на 95 страниц, дополнил ее собственным опытом и превратил в учебник на 440 страниц.6 Книга «Essai sur les maladies et les lésions organiques du coeur et des gros vaisseaux» (1806) сделала его одним из основоположников патологической анатомии. Через год он поступил на работу в императорский дом в качестве врача-резидента. Его непростой работодатель говорил, что он не верит в медицину, но полностью верит в Корвисарта.7 Когда Наполеон отправился на остров Святой Елены, Корвисарт удалился в сельскую безвестность и преданно умер в год смерти своего хозяина (1821).

Его ученик Рене-Теофиль Лаэннек продолжил эксперименты по аускультации (буквально — выслушиванию), которая в его первой попытке состояла из двух цилиндров, каждый из которых одним концом прикладывался к телу пациента, а другим — к уху врача, который таким образом «видел грудь» (stethos) своими ушами; таким образом, звуки, издаваемые внутренними органами — при дыхании, кашле и пищеварении — можно было услышать без посторонних шумов. С помощью этого инструмента Лаэннек приступил к исследованиям, результаты которых он обобщил в «Трактате по аускультации грудной клетки» (1819); его второе издание (1826) было названо «самым важным трактатом по органам грудной клетки из когда-либо написанных».8 Его описание пневмонии оставалось авторитетной классикой вплоть до двадцатого века.9

Выдающимся достижением французской медицины этого периода стала гуманизация лечения душевнобольных. Когда в 1792 году Филипп Пинель был назначен медицинским директором знаменитого приюта, основанного Ришелье в пригороде Бикетр, он был потрясен, обнаружив, что права человека, столь уверенно провозглашенные Революцией, не были распространены на психически ненормальных, содержавшихся там или в аналогичном учреждении, Сальпетриер. Многих заключенных держали на цепи, чтобы они не причинили вреда другим или себе; многих успокаивали частыми кровопусканиями или дурманящими препаратами; любого вновь прибывшего — не обязательно слабоумного, но, возможно, досаждающего родственникам или правительству — бросали в этот бедлам и оставляли деградировать, заражаясь от него, как телом, так и разумом. В результате появлялись маньяки, чьи выходки, тупые взгляды или отчаянные призывы время от времени выставлялись на всеобщее обозрение за скромную входную плату. Пинель лично отправился в Конвент, чтобы попросить разрешения применить более мягкий режим. Он снял цепи, свел к минимуму кровопускание и наркотики, выпустил пациентов на бодрящий воздух и приказал охранникам относиться к безумцам не как к тайным преступникам, проклятым Богом, а как к инвалидам, которых можно улучшить с помощью терпеливого ухода. Свои взгляды и режим он сформулировал в долговечном «Медицинско-философском трактате о психическом расстройстве» (1801). Название книги стало еще одним признаком того, что Пинель достиг или стремился достичь гиппократовского идеала врача, сочетающего в себе знания ученого и сочувственное понимание философа. «Врач, который любит мудрость, — говорил Гиппократ, — равен Богу».10

III. БИОЛОГИЯ

Великий Кювье достиг вершин в своем роде, несмотря на то что был протестантом в католической стране. Как и многие другие ученые в наполеоновской Франции, он был вознесен на высокие политические посты, вплоть до членства в Государственном совете (1814); он сохранил это место при реставрированных Бурбонах, а в 1830 году стал президентом Совета и пэром Франции. Когда он умер (1832), его почитали во всей Европе как человека, который основал палеонтологию и сравнительную анатомию и подготовил биологию к преобразованию ума Европы.

Его отец был офицером швейцарского полка, заслужил орден «За заслуги» и в пятьдесят лет женился на молодой жене. Она с любовью следила за физическим и умственным развитием своего сына Жоржа-Леопольда-Кретьена, проверяла его студенческие работы и заставляла читать ей классиков литературы и истории; Кювье научился красноречиво рассказывать о моллюсках и червях. Ему посчастливилось быть принятым в Академию, которую Карл Евгений, герцог Вюртембергский, основал в Штутгарте, где восемьдесят мастеров обучали четыреста избранных студентов. Там он на некоторое время увлекся работами Линнея, но окончательно увлекся «Естественной историей» Бюффона.

Окончив университет с кучей наград, но не имея никакого состояния, чтобы финансировать дальнейшее обучение, он устроился репетитором в семью, живущую недалеко от Фекампа на берегу Ла-Манша. Некоторые окаменелости, найденные на месте, пробудили в нем интерес к геологическим пластам как к буквальным литографиям доисторической растительной и животной жизни; а некоторые моллюски, собранные в море, настолько очаровали его разнообразием внутренних органов и внешних форм, что он предложил новую классификацию организмов в соответствии с их структурным характером и вариациями. Из этих истоков он развил, благодаря любопытству и неутомимой работе, знания об ископаемых и живых формах, равных которым не было до него, и, возможно, никогда не было с тех пор.

Весть о его учености и трудолюбии достигла Парижа, получила полезные отзывы от его будущих соперников Жоффруа Сент-Илера и Ламарка и принесла ему, в возрасте двадцати семи лет (1796), должность профессора сравнительной анатомии в Национальном музее истории природы. В тридцать один год он опубликовал одну из классических работ французской науки, «Leçons d'anatomie comparée»; в тридцать три года он стал главным профессором в Jardin des Plantes; в тридцать четыре года его назначили «вечным секретарем» (исполнительным директором) департамента физических и естественных наук в Национальном институте. В то же время (1802) он много путешествовал в качестве уполномоченного Института по реорганизации среднего образования.

Несмотря на обязанности преподавателя и администратора, он продолжал свои исследования, словно решив вместе с коллегами изучить и классифицировать все виды растений и животных, сохранившихся в толщах или живущих на земле или в море. В его «Histoire naturelle des poissons» (1828–31) описано пять тысяч видов рыб. Его «Recherches sur les ossements fossiles des quadrupèdes» (1812–25) практически создал палеонтологию млекопитающих. В ней Кювье описал шерстистого слона, названного им мамонтом, останки которого были найдены (1802) погребенными в массе вечно мерзлой земли в Сибири и так хорошо сохранились, что собаки ели его оттаявшую плоть.11 В одном из этих томов Кювье объяснил свой принцип «корреляции частей», с помощью которого он думал реконструировать вымерший вид на основе изучения одной сохранившейся кости: