Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Если сейчас мы вновь рассмотрим положение фабричных рабочих в Британии 1800 года, то не стоит преувеличивать их значимость в общей картине того времени. Предположительно, в «веселой Англии» было гораздо больше приятных сцен. Сам по себе фабричный труд не был тогда главной чертой британской промышленности; большая часть промышленного производства по-прежнему осуществлялась в сельских или городских домах за индивидуальными ткацкими станками или токарными станками, или ремесленниками в их независимых мастерских. Фабричная система по большей части ограничивалась обработкой хлопка, льна или шерсти. Но даже в таком ограниченном виде ее роль в панораме эпохи — один из самых печальных эпизодов английской истории.

Сами фабрики располагались в трущобах и были окутаны собственными выхлопами и испарениями. Их интерьеры были пыльными и грязными, плохо проветриваемыми и неосвещенными — вплоть до 1805 года, когда кое-где появилось газовое освещение. Машины были настроены на такую скорость, что их обслуживающий персонал должен был держать глаза на виду и руки занятыми в течение двенадцати или четырнадцати часов рабочего дня; как и некоторые изобретения последнего времени, машина экономила труд и тратила людей. Час отводился на обед, после чего работа продолжалась, в большинстве случаев до восьми часов.8 Рабочая сила пополнялась по мере необходимости из человеческого резервуара, постоянно пополнявшегося за счет перемещенных крестьян или нерадивых маток.

В период между родами женщин предпочитали мужчинам в качестве рабочих на фабриках, а детей — женщинам, так как они требовали меньшей оплаты. В 1816 году из 10 000 работников сорока одной шотландской фабрики 3146 были мужчинами, 6854 — женщинами, 4581 — моложе восемнадцати лет.9 Еще более дешевым и широко распространенным был труд сирот и обездоленных детей, которых отправляли на фабрики администраторы помощи бедным. Закон о фабриках 1802 года попытался установить минимальные стандарты для использования таких «подмастерьев», запретив им работать более двенадцати часов в день; но парламент отказался платить комиссарам, назначенным для обеспечения соблюдения закона.10 В целом детский труд сохранялся на британских фабриках до 1842 года.11

В 1800 году средняя зарплата взрослого лондонского рабочего-мужчины составляла восемнадцать шиллингов в неделю (около 23.00 в США в 1960 году); в стране она была примерно на треть меньше.12 По большому счету, заработок семьи определялся суммой, необходимой для поддержания сил, необходимых для работы; но это было обусловлено тем, что жена и ребенок присоединялись к рабочей силе.13 Работодатели утверждали, что зарплата должна быть низкой, чтобы заставить рабочих выходить на работу; некоторые рабочие брали выходные на два-три дня, а когда возвращались, могли быть еще сонными, с алкоголем в крови.14 Только голод мог заставить их вернуться к станкам.

Были и некоторые смягчения. Некоторые работодатели оплачивали аренду и топливо для своих сотрудников. Цены на сырьевые товары были низкими — примерно треть от их среднего уровня в Великобритании 1960 года.15 Заработная плата росла и падала вместе с ценами до 1793 года, когда началась война с Францией; тогда все классы пострадали в своих доходах, но так как рабочие были сведены к прожиточному минимуму, они пострадали больше всех.

Они жили в городах, где воздух был ядовитым, в гетто, где свирепствовали болезни, в тесных домах, иногда в сырых подвалах, где солнечный свет был редким гостем, освещение тусклым, чистота — миражом, домашние ссоры терзали уставшие нервы, уединение было невозможно, и единственным убежищем для женщины была набожность, а для мужчины — кабак. Пьянство здесь было ежедневным. Дома брали воду из колодцев и общественных насосов; когда они заканчивались, женщины носили воду из ближайшей реки или канала, которые, как правило, были загрязнены промышленными, бытовыми или человеческими отходами.16 Санитария была примитивной, канализация — редкой: «Я убежден, — писал Торольд Роджерс в 1890 году (когда он был профессором политэкономии в Оксфорде), — что ни в один период английской истории, о котором существуют достоверные сведения, состояние ручного труда не было хуже, чем в сорок лет с 1782 по 1821 год — период, когда промышленники быстро накапливали состояния и когда рента [доходы] от сельскохозяйственных земель удвоилась».17 Такое состояние продолжалось до 1840-х годов. Карлайл, выросший в Шотландии и Англии между 1795 и 1840 годами, подвел итог состоянию британского фабричного рабочего в тот период, заключив, что британцам было лучше, когда они были средневековыми крепостными. Промышленный прогресс оставил пролетарию столь незначительную долю в растущем богатстве, что он возвращается к варварству в манерах, одежде, развлечениях и речи. «Цивилизация творит свои чудеса, — писал Алексис де Токвиль после посещения Манчестера, — цивилизованный человек превращается обратно почти в дикаря».18 Честь Манчестеру и другим городам за огромный прогресс, которого они добились с тех горьких дней.

Закон о бедных, впервые принятый в 1601 году и впоследствии часто реформировавшийся, предлагал некоторую помощь обездоленным. Им управляли приходские чиновники, которые обычно собирали получателей помощи в работные дома. Она финансировалась за счет специального налога с домовладельцев, которые жаловались, что их платежи тратятся на непутевых людей, поощряя безрассудную рождаемость; они подчинялись этому налогу как страховке от социального беспорядка. Во многих округах после 1795 года ставка пособия была скорректирована, чтобы дополнить заработную плату, которая считалась недостаточной для существования; некоторые работодатели воспользовались этим, чтобы поддерживать низкий уровень заработной платы.

Несмотря на такие умеренные милости, недовольство рабочих достигло опасной точки с началом девятнадцатого века. До 1824 года рабочим запрещалось организовывать организации для повышения зарплаты, и они тайно организовывали их; запрещалось бастовать, и они бастовали; потерпев поражение, они бастовали снова.19 Реформаторы, такие как Роберт Оуэн, предупреждали парламент, что, если условия на фабриках не улучшатся, дорогостоящее насилие будет расти. Недовольство было сдержано возобновлением военных действий с Францией (1803 год); оно росло по мере затягивания войны и вылилось в открытое восстание в 1811 году. Его возглавили не работники фабрик, а кружевницы и чулочные ткачи, работавшие на «рамах» в домах и небольших магазинах в Ноттингеме и его окрестностях. Эти мужчины и женщины все еще могли вспоминать жизнь на открытом воздухе на фермах, и, возможно, они идеализировали ее по контрасту с замкнутой работой на ткацких станках. Их возмущала подчиненность «хозеру», который сдавал им в аренду рамы, продавал им сырье и покупал их продукцию по ценам, установленным им самим и поставщиками его акций или капитала. Более того, они опасались, что даже их нынешние рабочие места вскоре будут потеряны из-за распространения фабрик и их многочисленных ткацких станков с механическим приводом. В своем нарастающем гневе они решили громить везде, где только можно, машины, которые символизировали их крепостное право.

Неизвестный и, возможно, мифический человек по имени Нед или Король Лудд организовал разгневанных ткачей и разработал планы их набегов. Осенью 1811 года отдельные группы «луддитов» вторгались в один район за другим и уничтожали все найденные ими текстильные рамы. Движение распространилось из Ноттингемшира в Ланкашир, Дербишир и Лестершир и продолжалось до 1812 года. Машинисты воздерживались от причинения вреда людям, за исключением случая, когда работодатель приказал своим людям стрелять в них; забастовщики разыскали его и убили. Половина Англии содрогнулась от страха, вспомнив Французскую революцию. «В данный момент, — писал Роберт Саути, — ничто, кроме армии, не убережет нас от этого самого страшного из всех бедствий — восстания бедных против богатых; и как долго можно будет полагаться на армию — вопрос, который я едва ли осмелюсь задать себе….. Страна заминирована под нашими ногами».20 Уильям Коббетт, пылкий либеральный журналист, защищал рейдеров в Палате общин; поэт Байрон произнес пламенную речь в их пользу в Палате лордов. Премьер-министр, лорд Ливерпуль, провел через парламент ряд суровых законов и отправил полк для подавления восстания. Лидеры были схвачены и осуждены на массовом судебном процессе в Йорке (1813); некоторые были высланы, некоторые повешены. Машины множились. До 1824 года взрослые британские рабочие не получали никаких законодательных послаблений.

III. МРАЧНАЯ НАУКА

Экономисты мало утешали рабочих. Томас Мальтус в книге «Эссе о принципе народонаселения» (1798) объяснил, что бесполезно повышать заработную плату, так как это приведет к увеличению семей, усилит давление населения на запасы продовольствия и вскоре восстановит бедность, которая навсегда должна стать результатом естественного неравенства людей.21 В пересмотренной, но безжалостной форме (1803) своего знаменитого сочинения Мальтус изложил свой собственный «железный закон заработной платы»: «Заработная плата за труд всегда будет регулироваться пропорцией между предложением [труда] и спросом».22 В «Принципах политической экономии» (1820) он предупреждал, что бережливость может быть чрезмерной, поскольку она приведет к сокращению инвестиций и производства; он защищал «ренту» (доход от инвестиций в собственность) как «вознаграждение за нынешнюю доблесть и мудрость, а также за прошлую силу или хитрость»; 23.23 и соглашался с Вольтером в том, что роскошь богатых дает хороший эффект, обеспечивая работой квалифицированных ремесленников. В либеральный момент он рекомендовал общественные работы как средство борьбы с безработицей в периоды сокращения производства.

Давид Рикардо принял теоремы своего друга Мальтуса и построил на них свои «Принципы политической экономии и налогообложения» (1817), которые в течение полувека оставались классическим текстом того, что Карлайл впоследствии назовет «мрачной наукой».24 Сын голландского еврея, процветавшего на Лондонской фондовой бирже, он принял унитарианское христианство, женился на квакерше, основал собственную брокерскую фирму, сколотил состояние, отошел от дел (1815) и написал несколько необычных трактатов, особенно по финансам. В 1819 году он был избран в Палату общин, где осуждал парламентскую коррупцию, защищал свободу собраний, свободу слова, свободу торговли, профсоюзы и предупреждал капиталистов о необходимости остерегаться, чтобы лендлорды Британии, обладая правом повышать арендную плату, рано или поздно не поглотили достижения промышленности. В своем эпохальном трактате он утверждал, что рост заработной платы никогда не является реальным, поскольку он вскоре будет сведен на нет ростом цен из-за увеличения издержек производства; что надлежащая заработная плата рабочего — это сумма, необходимая ему для существования и увековечивания (без увеличения) своего рода. Рикардо оставил лепту для Маркса, определив стоимость (а не цену) товара количеством труда, необходимого для его производства.

Он не был столь мрачен, как его наука. Он и Мальтус до конца оставались закадычными друзьями, хотя часто расходились во мнениях в частной жизни и в печати. Когда они оба умерли (Рикардо в 1823 году, Мальтус в 1834-м), сэр Джеймс Макинтош (уцелевший отблеск шотландского Просвещения) сказал о них и об их общем источнике: «Я немного знал Адама Смита, Рикардо — хорошо, а Мальтуса — близко. Разве нельзя сказать о науке, что три ее величайших мастера были примерно тремя лучшими людьми, которых я когда-либо знал? «25

IV. РОБЕРТ ОУЭН: 1771–1858 ГГ

Мы с удовольствием обращаемся к Роберту Оуэну, успешному промышленнику, который пытался превратить британскую экономику в любовный роман между капитализмом и социализмом.

Он родился в Ньютауне, Уэльс, где его отец последовательно работал шорником, железным мастером и почтмейстером. В детстве Роберт был физически слабым, но научился заботиться о своем здоровье и дожил до восьмидесяти семи лет. В девять лет он к работе; в десять — подмастерье у драпировщика в Стэмфорде; в четырнадцать — помощник драпировщика в Манчестере; в девятнадцать — управляющий одной из крупнейших мельниц в Ланкашире с годовым жалованьем в триста фунтов (7500?). Там он оставался в течение восьми лет, заслужив репутацию способного и честного человека. Он экономил, учился, читал с разборчивым рвением и заводил интересные знакомства: с Джоном Дальтоном и его атомной химией, Робертом Фултоном с его пароходами, Сэмюэлом Кольриджем с его радикальными идеями и захватывающими стихами. В 1799 году, в возрасте двадцати восьми лет, он купил у Дэвида Дейла, для себя и двух партнеров, группу текстильных фабрик в Нью-Ланарке, недалеко от Глазго, и получил в качестве бонуса дочь Дейла, которая стала его любящей женой. Она подарила ему семерых детей.

Нью-Ланарк был городом с населением около двух тысяч человек, включая около пятисот детей, отправленных туда из богаделен Глазго и Эдинбурга. Как позже вспоминал Оуэн, «население жило в праздности, бедности и почти во всех видах преступлений; следовательно, в долгах, без здоровья и в несчастье….. Невежество и плохое воспитание этих людей привили им привычки к пьянству, воровству, лживости и нечистоплотности… с сильными национальными предрассудками, как политическими, так и религиозными, против любых попыток чужака улучшить их положение».26 В маленьком мельничном городке почти не было общественной санитарии; дома были темными и грязными; преступление казалось захватывающим облегчением от отупляющего труда, а «паб» был теплым и веселым убежищем от ссорящихся домашних. Оуэн утратил всякую веру в сверхъестественное, но еще крепче держался за этический идеализм Христа; его отталкивало сочетание нового промышленного крепостного права со старой христианской теологией. Он решил найти какое-то примирение между успешным капитализмом и христианской моралью.

Он довольствовался пятипроцентной прибылью на вложенные средства и успокаивал своих партнеров. Он повысил заработную плату и запретил нанимать на работу детей младше десяти лет. Он отверг доводы Мальтуса о том, что рост зарплат увеличит давление населения на продовольственные запасы, поднимет цены и оставит реальную зарплату неизменной; он утверждал, что безграничные пищевые продукты из моря, распространение земледелия за счет роста населения, умножение изобретений и производительности труда позволят населению есть, расти и процветать — если правительство примет реформы, которые он предложит.27 Он открыл в Нью-Ланарке фирменный магазин, где практически по себестоимости продавались основные продукты питания. Он терпеливо обучал своих работников не только технике производства, но и искусству жизни; он уверял их, что если они будут проявлять взаимное уважение и помогать друг другу, то будут наслаждаться таким покоем и довольством, какого они никогда не испытывали. Похоже, он приучил многих своих рабочих к порядку, чистоте и трезвости. Когда его партнеры пожаловались, что он тратит на благотворительность и образование деньги, которые могли бы принести большую прибыль, он расторг партнерство и создал новую фирму (1813), члены которой (один из них Джереми Бентам) приветствовали его эксперимент и довольствовались пятипроцентной прибылью на вложенные средства.

Мельницы в Нью-Ланарке приобрели национальную и даже международную известность. Город находился вдали от основных дорог — целый день езды на почтовых из Глазго через горы и туманы; тем не менее тысячи посетителей приезжали посмотреть на невероятное явление — фабрику, работающую на христианских принципах; двадцать тысяч человек подписали гостевую книгу в период с 1815 по 1825 год. Среди них были писатели, реформаторы, реалистичные бизнесмены, принцы, такие как эрцгерцоги Иоганн и Максимилиан Австрийские, а в 1815 году — великий князь Николай (вскоре ставший царем), который одобрил деятельность и результаты и предложил Оуэну основать подобные фабрики в России.28

После четырнадцати лет эксперимента Оуэн счел нужным объявить о нем всему миру, поскольку был уверен, что его всеобщее принятие «даст счастье каждому человеку во всех последующих поколениях».29 Поэтому в 1813 году он опубликовал первое из четырех эссе, которые под общим названием «Новый взгляд на общество» стали классикой в литературе реформ. Он предложил свои предложения не в духе борьбы; он заверил правителей и промышленников Британии, что не желает и не верит в любые насильственные перемены; что его план не грозит никому убытками; что, по сути, он увеличит доходы работодателей; и что он может спасти Англию от революции.

Он начал с предложения, почти основополагающего для любой базовой реформы, — о том, что характер человека, якобы закрепленный древней и неизменной наследственностью в виде конкуренции и конфликтов, в значительной степени формируется благодаря детскому опыту и убеждениям. «Величайшим из всех заблуждений [является] представление о том, что люди сами формируют свои характеры».30 Напротив, характер человека формируется для него тысячами влияний, воздействующих на него [до его рождения и] от его рождения до его смерти». Оуэн заключил, с энтузиазмом отвергая модификаторы: «Любой характер, от лучшего до худшего, от самого невежественного до самого просвещенного, может быть придан любому сообществу, даже миру в целом, путем применения определенных средств; которые в значительной степени находятся в распоряжении и под контролем тех, кто управляет нациями».31 Из этого принципа Оуэн сделал два вывода: первый — что нынешние имущие классы не виноваты в своих обычаях и верованиях, поскольку они тоже являются продуктом своего прошлого и настоящего окружения; второй — что реформа должна начинаться с детей, с улучшения и умножения школ. Необходимо приложить все усилия, чтобы воспитать в детях понимание того, что, поскольку ни один человек не виноват в своем характере или в состоянии общества и промышленности, каждый должен быть внимателен ко всем другим: должен охотно сотрудничать и быть неунывающе добрым. Поэтому в то время, когда в Англии было очень мало школ для детей простолюдинов, Оуэн предложил, чтобы «правящая власть всех стран установила национальные планы образования и общего формирования характера своих подданных;… и это без… исключений для сект, партий или стран».32

Дэвид Дейл уже много сделал для образования детей в Нью-Ланарке. Оуэн пошел дальше, основав в одном из своих зданий «Новый институт» (1816) для превращения ангелов и варваров в христиан без теологии. Он просил принимать их «сразу же, почти сразу, как только они смогут ходить»;33 Как и Платон, он опасался, что родители, уже сформировавшиеся или деформированные, передадут своим детям агрессивный и конкурентный дух существующего режима. Он уступал матерям, настаивавшим на том, что дети в раннем возрасте нуждаются в материнской ласке и заботе. Обычно он забирал их в возрасте трех лет и позволял им, если позволяла погода, играть и учиться на свежем воздухе. Девочки, как и мальчики, должны были получить три буквы «Р», а также их обучали домашним искусствам. Мальчиков обучали военным упражнениям, но, как и девочек, их учили петь, танцевать и играть на каком-нибудь инструменте. Все это было подчинено формированию морального облика, с акцентом на вежливость, доброту и сотрудничество. Наказаний не будет.34 В конце каждого учебного дня дети возвращались к родителям. Им не разрешалось работать на фабрике до достижения десятилетнего возраста.

В школе Оуэна, как и на вечерних лекциях для взрослых, не преподавали религию. Как дитя Просвещения, он был убежден, что религия притупляет разум ребенка суевериями; что интеллект — высшая добродетель; что широкое распространение образования — единственное решение социальных проблем; и что прогресс, при условии такой помощи, неизбежен и безграничен.35 На его мельницах и в его школе не было различий по расе или вероисповеданию; «милосердие и доброта не допускают исключений».36 Он верил, что отстаиваемые им методы — это попытка двигаться в направлении этики Христа, и с нетерпением ждал моральной утопии, к которой, как он ожидал, приведут его принципы.

В своем четвертом сочинении (1816), посвященном принцу-регенту, он предложил несколько законодательных мер. Он просил парламент постепенно сократить импорт «спиртных напитков» (алкоголя), повысить налоги на их потребление и, наконец, прекратить лицензирование «джин-шопов» и эль-хаусов, чтобы пьянство стало роскошью богатых дураков. Он рекомендовал распространять и финансировать начальные школы для нравственного совершенствования грядущих поколений. Он ратовал за принятие «фабричного закона», запрещающего наем детей младше десяти лет и ночной труд лиц моложе восемнадцати лет, регулирующего часы и условия труда и обеспечивающего систему регулярной инспекции фабрик. Правительственный Департамент труда должен периодически собирать статистику местных колебаний в предложении и потребности в рабочей силе и использовать эту информацию для борьбы с безработицей.37 Он призвал отменить государственную лотерею как позорную схему, позволяющую «заманивать в ловушку неопытных и грабить невежественных».38

Он был согласен с Мальтусом в том, что Законы о бедных, которые держали безработных и обнищавших людей на уровне, лишь на шаг отступающем от голодной смерти, разлагали получателей помощи и делали их пригодными только для плодородия и преступности. Вместо работных домов, поддерживаемых этой системой, Оуэн предложил (1817), чтобы государство создавало общины, каждая из которых, насчитывающая от пятисот до пятнадцатисот душ, была бы организована на основе самоподдерживающегося разделения труда для производства собственной пищи и одежды и содержания собственной школы.39

Безрезультатно обратившись к парламенту, Оуэн выпустил (1818) обращение «К британским промышленникам».40 в котором описывал успех своей системы в Нью-Ланарке и призывал их отказаться от использования труда детей младше двенадцати лет. Они не могли понять, как это сделать, и возмущались тем, что Оуэн анализировал экономическую депрессию как следствие того, что изобретательская производительность опережает покупательную способность населения. Они отвергли его как атеистического мечтателя, не имеющего реального представления о проблемах, которые приходится решать работодателям, и о человеческих потребностях, которые может удовлетворить только религия.

Наконец Оуэн обратился к самим рабочим и заручился их поддержкой в «Обращении к рабочим классам» (1819). Он порадовал их, восхваляя «ручной труд, правильно направленный», как «источник всех богатств и национального процветания».41 Но он предупредил их, что Англия и ее рабочие классы еще не готовы к социализму; он отказался от намерения предложить британскому правительству дать прямую работу всему рабочему населению.42 Он не одобрял никаких поспешных мер и отвергал революцию как «рассчитанную на то, чтобы породить и вызвать все злые страсти ненависти и мести».43 Однако в своем докладе графству Ланарк (орган землевладельцев) в 1820 году он заявил, что Англии сейчас нужны не постепенные реформы, а коренное преобразование общественного строя.44

Разочаровавшись в Англии, он с надеждой обратился к Соединенным Штатам, где несколько религиозных сект проводили коммунистические эксперименты. В 1814 году группа немецко-американских пиетистов купила тридцать тысяч акров земли вдоль реки Вабаш в юго-западной части территории Индиана и построила там город под названием Хармони. К 1825 году им грозило банкротство. Оуэн спас их и разорился сам, отдав сорок тысяч фунтов за акры и город, который он переименовал в Нью-Хармони. Он пригласил мужчин и женщин доброй воли присоединиться к нему и создать кооперативное сообщество. Он оплатил все расходы, кроме школы, которую финансировал Уильям Маклюр. Тысяча энтузиастов приехала, целый год питалась за счет Оуэна, постепенно примирилась с дисциплинированным трудом и перешла к ссорам о религии и политике. В 1827 году, потеряв большую часть из своих сорока тысяч фунтов,45 Оуэн передал колонию Маклюру и вернулся в Британию.

Он не был закончен. Он возглавил движение за превращение профсоюзов в гильдии, которые могли бы конкурировать с частными предприятиями в производственной сфере. Национальный оперативный союз строителей принимал заказы на строительство. Другие профсоюзы последовали его примеру, и в 1833 году Оуэн организовал их в Большой национальный консолидированный профсоюз, который, как он надеялся, постепенно вытеснит британский капитализм и, наконец, заменит государство. Парламент вмешался, приняв репрессивные законы, которые неукоснительно соблюдались, банки отказывали в кредитах, и в 1834 году Оуэн признал свое поражение.

Его жизнь, столь успешная в промышленности, теперь казалась почти полным крахом. Религиозные разногласия омрачили его брак; его жена была ярой кальвинисткой; когда она узнала, что он агностик, она ежедневно беспокоилась о его неизбежном проклятии. Позже она убедила их сына Роберта принять обращение отца в кальвинизм; в результате религиозная вера сына значительно ослабла.46 После возвращения из Америки Оуэн жил отдельно от жены, хотя и поддерживал с ней дружеские отношения. Он верил в развод, но не стремился к нему; его преданность была поглощена его миссией.