Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

К этому времени правительство и интеллигенция Англии достигли джентльменского соглашения по поводу религии. Деистическая атака на ортодоксальное вероучение утихла, поскольку скептики осознали, что им нечего поставить на его место в качестве помощника для индивидуальной морали и общественного мира. Уильям Годвин, Роберт Оуэн, Джереми Бентам и Джеймс Милль были уцелевшими примерами неверия, но они не вели никакой пропаганды; Том Пейн был исключением. Английская аристократия, которая нашла некоторое очарование в молодом Вольтере, теперь тщательно следила за соблюдением субботы. «Для низших сословий во всех частях Англии было удивительно, — отмечал «Ежегодный реестр» в 1798 году, — видеть по воскресеньям аллеи к церквям, заполненные каретами».15 Джон Стюарт Милль заметил в 1838 году:

В английском сознании, как в умозрительном, так и в практическом плане, существует в высшей степени полезное отвращение ко всем крайностям….. Quieta non movere (не нарушать тишину) была любимой доктриной тех времен;… поэтому, при условии, что церковь не будет слишком шуметь о религии или относиться к ней слишком серьезно, она поддерживалась даже философами как оплот против фанатизма, успокоительное средство для религиозного духа, чтобы он не нарушал гармонию общества или спокойствие государства. Духовенство истеблишмента считало, что заключило на этих условиях выгодную сделку, и очень добросовестно выполняло ее условия.16

Официально «Установленная церковь» называлась «Объединенная церковь Англии и Ирландии». Хотя она приняла Тридцать девять статей кальвинистского вероучения, в ней сохранились многие черты католического ритуала. В ней были архиепископы и епископы, но они обычно женились, и их назначала корона. Местные парсоны, как правило, выбирались местными сквайрами и помогали им поддерживать социальный порядок. Англиканское духовенство признавало короля своим главой и правителем и зависело от государства, которое собирало со всех семей в Англии десятину для поддержки церкви. Берк назвал Британию христианским содружеством, в котором церковь и государство — «одно и то же, являясь разными неотъемлемыми частями одного целого»; а Джон Уилсон Крокер назвал Вестминстерское аббатство «частью британской конституции».17 Эти отношения напоминали отношения между католической церковью и правительством Франции при Людовике XIV, за исключением того, что преследований за ересь почти не было.*

Раскольническим сектам — методистам, пресвитерианам, баптистам, индепендентам, конгрегационалистам, квакерам и унитариям — было разрешено проповедовать свои доктрины при одном условии: они должны были объявить себя христианами.19 Некоторые диссентеры заседали в Палате лордов. Методистские проповедники собирали огромные аудитории своим пугающим красноречием. Угнетенные рабочие городов, потеряв земные надежды, возвращались к своей детской вере, причем с таким пылом, что, когда через Ла-Манш из Франции хлынули революционные идеи, они сопротивлялись всем попыткам заставить их восстать. В 1792 году лидеры уэслианского методизма потребовали от каждого приверженца принести клятву верности и послушания королю.20

Внутри самой Церкви под влиянием методизма возникло «евангелическое движение»: многие молодые священнослужители и миряне решили возродить англиканское вероучение, приняв Евангелие близко к сердцу и посвятив себя простой жизни, благочестию, благотворительности и церковной реформе. Один из них, Уильям Уилберфорс, возглавил английскую кампанию против рабства; другая, Ханна Мор, распространяла свежий христианский пыл своими лекциями, книгами и воскресными школами.

Две религиозные группы оставались вне круга полной веротерпимости: католики и евреи. Английские протестанты не забыли ни Гая Фокса и его попытку взорвать парламент (1605), ни заигрывания королей Стюартов — Карлов I и II, Якова II — с католическими властями, любовницами и идеями; они склонны были смотреть на католика как на человека, присягнувшего на верность иностранному государству (папы были временными государями как правители папских государств), и задавались вопросом, как поведет себя католик в конфликте между римским понтификом и британским королем.

В Англии 1800 года насчитывалось около шестидесяти тысяч католиков. Большинство из них были ирландского происхождения, но некоторые являлись коренными потомками британских католиков времен Реформации. Законы против них к этому времени были значительно смягчены. Различные постановления 1774–1793 годов вернули им право владеть землей, проводить собственные богослужения и передавать свою веру через собственные школы; а специально сформулированная присяга позволила им присягать на верность королю и правительству, не отрекаясь от папы. Однако они не имели права голоса и не могли быть избраны в парламент.

К концу XVIII века движение за полную эмансипацию английских католиков, казалось, было на грани успеха. Видные протестанты — Уэсли, Каннинг, Уилберфорс, лорд Грей — поддерживали его. Французская революция вызвала в Англии реакцию против Вольтера и Просвещения и некоторую симпатию к религии, против которой так выступало революционное правительство. После 1792 года французские эмигранты, в том числе католические священники и монахи, получили теплый прием и финансовую помощь от британского государства; изгнанникам было разрешено основывать монастыри и семинарии. Мысль о том, что такая ослабленная и разоренная церковь может представлять опасность для Англии, теперь казалась абсурдной, а в войне против Франции эта церковь могла стать ценным союзником. В 1800 году Питт представил законопроект об эмансипации католиков в Англии. Тори и англиканская церковь выступили против него, и Георг III решительно встал на их сторону. Питт отозвал свое предложение и ушел в отставку. Эмансипации католиков в Англии пришлось ждать до 1829 года.

Еще более поздней (1858 г.) была отмена гражданских прав для евреев в Англии. В 1800 году их насчитывалось около 26 000: большинство — в Лондоне, некоторые — в провинциальных городах, почти никто — в сельской местности. Долгая война прервала дальнейшую иммиграцию и позволила английским евреям приспособиться к британскому укладу жизни и разрушить некоторые расовые барьеры. Закон по-прежнему не позволял им участвовать в выборах и занимать важные должности, требуя присяги «на веру христианина» и принятия причастия по обрядам официальной церкви. В остальном они были свободны и могли беспрепятственно отправлять религиозные обряды в своих домах и синагогах. Несколько выдающихся евреев приняли христианство: банкир Сэмпсон Гидеон, экономист Давид Рикардо, писатель Исаак Дизраэли. Последний, кроме того, что стал отцом несравненного Бенджамина, опубликовал анонимно и случайно, между 1791 и 1834 годами, «Литературные курьезы», которые до сих пор могут порадовать образованный и обеспеченный ум.

Многолетний опыт евреев в банковском деле и их семейные связи за пределами границ позволили им прийти на помощь британскому правительству в Семилетней войне и долгой дуэли с Францией. Братья Бенджамин и Авраам Голдсмид помогли Питту разорвать кольцо маклеров-вымогателей, монополизировавших операции с казначейскими бумагами. В 1810 году Натан Ротшильд (1777–1836) основал в Лондоне филиал фирмы, которую его отец, Мейер Амшель Ротшильд, основал во Франкфурте-на-Майне. Натан, по-видимому, был самым способным из финансовых гениев, которые отличали семью на протяжении нескольких веков и во многих государствах. Он стал любимым посредником британского правительства в его финансовых отношениях с иностранными державами; именно он или его агенты передавали из Англии в Австрию и Пруссию субсидии, которые позволили им бороться с Наполеоном; он сыграл ведущую роль в промышленной и торговой экспансии Англии после 1815 года.21

IV. ОБРАЗОВАНИЕ

Англия, похоже, решила показать, как государство может обходиться без обучения своих детей в школе. Аристократия не была заинтересована в образовании, кроме как для своих собственных сыновей. Для статус-кво было лучше, чтобы крестьянин и пролетарий, а возможно, и буржуа, не умели читать, особенно теперь, когда Годвин, Оуэн, Коббет, Пейн, Кольридж и Шелли печатали такую чушь об эксплуататорских аристократиях, сельскохозяйственных коммунах, фабричных рабах и необходимости атеизма. «Решительные сторонники старой системы, — писал Годвин в 1793 году, — без всякой презрительной прозорливости выступили против распространения знаний как наиболее тревожного новшества. В их известном наблюдении, что «слуга, которого научили писать и читать, перестает быть пассивной машиной, которая им нужна», содержится зародыш, на основе которого можно легко объяснить всю философию европейского общества».22 Кроме того (утверждал верхний эшелон), низшие классы не смогут с мудростью и осторожностью оценивать понятия, представленные им в лекциях, журналах или книгах; идеи станут взрывчаткой; получив общенациональное образование, «чудовищный полк» мечтательных простаков попытается разрушить необходимые привилегии и полномочия единственных классов, которые могут сохранить социальный порядок и цивилизацию. А производители, которых беспокоили конкуренты, давили инвесторы и искали дешевую рабочую силу, не видели смысла в обучении детей-рабочих правам человека и великолепию утопии. «Эти принципы, — говорил анонимный консерватор, которого цитировал Годвин, — неизбежно забродят в умах вульгарных людей… или попытка привести их в исполнение будет сопровождаться всеми видами бедствий….. Знания и вкус, усовершенствования интеллекта, открытия мудрецов, красоты поэзии и искусства попираются ногами и гаснут в руках варваров».23

В 1806 году Патрик Колхаун, бывший полицейский судья в Лондоне, подсчитал, что два миллиона детей в Англии и Уэльсе не получают образования; в 1810 году Александр Мюррей, филолог, подсчитал, что три четверти сельскохозяйственных рабочих были неграмотными; в 1819 году официальная статистика сообщила о 674 883 детях, посещающих школы в Англии и Уэльсе — пятнадцатая часть населения.24 Когда в 1796 году Питт предложил правительству создать школы для промышленного образования, его мера не прошла голосование; когда в 1806 году Сэмюэл Уитбред предложил законопроект о правительственном учреждении начальной школы в каждом приходе (такая уже существовала в Шотландии), он был принят общинами, но отвергнут лордами на том основании, что он не ставил образование на религиозную основу.

Религиозные группы облагали себя налогами, чтобы обеспечить образование некоторым из своих детей. Общество распространения христианских знаний содержало «благотворительные школы», но общее количество детей в них не превышало 150 000.25 Школы Ханны Мор практически сводились к религиозному обучению. Управление по делам бедных открыло «Промышленные школы» для 21 600 из 194 914 детей, чтобы подготовить их к работе. Одну вещь дети в религиозных школах усвоили хорошо — Библию; она стала их верой, их литературой и их правительством, драгоценным достоянием среди несчастий, несправедливостей и недоумений жизни.

В 1797 году доктор Эндрю Белл, чтобы решить проблему нехватки учителей, создал «мониторную систему», по которой старшие ученики использовались в качестве помощников преподавателей в начальных школах, связанных с англиканским богослужением. Годом позже Джозеф Ланкастер ввел аналогичную систему на принципах, принятых всеми христианами. Церковники отказались работать с этим неденоминационным планом; Ланкастера осудили как деиста, отступника, орудие сатаны, и Кольридж присоединился к осуждению.26 В 1810 году Джеймс Милл, лорд Броам, Фрэнсис Плейс и Сэмюэл Роджерс основали Королевскую ланкастерскую ассоциацию для распространения несектантских школ. Встревоженные прогрессом этого плана, англиканские епископы организовали конкурирующее «Общество образования бедных в соответствии с принципами установленной церкви». Только в 1870 году в Англии была создана национальная система неконфессиональных начальных школ.

Высшее образование для тех, кто мог себе это позволить, обеспечивали домашние наставники, «общественные» школы, преподаватели и два университета. Государственные школы — Итон, Харроу, Рагби, Винчестер, Вестминстер и Чартерхаус — были открыты за плату для сыновей дворян и джентри, а иногда в них поступали и зажиточные буржуа. Курс обучения был в основном классическим — языки и литература Древней Греции и Рима. Попутно добавлялись некоторые науки, но родители хотели, чтобы их сыновей готовили к управлению государством и вежливому общению, и были убеждены, что юноша может лучше подготовиться к этому, изучая греческую и римскую историю, литературу и ораторское искусство, чем физику, химию и английскую поэзию; Мильтон, однако, был принят как переселенец из Рима, который писал на латыни почти так же легко, как на английском.

Дисциплина в публичных школах представляла собой смесь порки и понукания. Крупных нарушителей пороли мастера; порка заключалась в том, что мальчики из низших «форм» или классов оказывали мальчикам из высших классов рутинную работу: выполняли за них поручения, чистили им ботинки, готовили чай, носили их крикетные биты и мячи и молча сносили их издевательства; теория гласила, что человек должен научиться подчиняться, прежде чем он будет способен командовать. (Подобная теория преобладала в армии и на флоте, которые также были организованы на порке, отлучении и молчаливом повиновении; в этом смысле победы при Трафальгаре и Ватерлоо были одержаны не только на «игровых полях Итона и Харроу», но и в залах и комнатах государственных школ). Как только педик попадал в старшие классы, он был готов защищать систему. В этих аристократических яслях была своя демократия: все педики были равны, независимо от богатства или родословной, и все выпускники (если они избегали коммерции) смотрели друг на друга как на равных, а на всех остальных — как на неполноценных, какими бы талантливыми они ни были.

Из таких школ выпускник — обычно в возрасте восемнадцати лет — становился «бакалавром» в Оксфорде или Кембридже. Эти университеты утратили свое превосходство в эпоху позднего Средневековья и Ренессанса; не один Гиббон сожалел о том, что его оксфордские дни были потрачены впустую, в основном на не имеющие отношения к делу занятия (хотя он извлек огромную пользу из латыни и греческого), а студенческие соревнования — на азартные игры, выпивку, гулянки и войну с городом. Для поступления в университет требовалось принять установленную церковь. Обучение проводили доны, каждый из которых брал под опеку одного или нескольких учеников и передавал им свои знания в виде лекций или репетиторства. В учебном плане также преобладала классика, но математика, право, философия и современная история заняли достойное место, а лекции по астрономии, ботанике, физике и химии были доступны — хотя и посещались редко.

Оксфорд был торийским, а Кембридж — вигским. В последнем из них подписка на Тридцать девять статей была отменена как условие поступления, но получить ученую степень могли только члены Англиканской церкви. Кампания против рабства велась там с 1785 года. Наука нашла в Кембридже лучших преподавателей и больше студентов, чем в Оксфорде, но оба университета отставали от немецкого и французского. В Оксфорде преподавали философию по трудам Аристотеля, в Кембридже — по трудам Локка, Хартли и Юма. Кембридж выпускал ученых с мировым именем; Оксфорд стремился скорее подготовить людей к красноречию и стратегии в парламенте, а затем, после испытаний и опыта, при наличии соответствующих связей, к роли в правительстве Великобритании.

V. МОРАЛЬ

Что за нравственная жизнь сложилась из этого сословного правительства, этой меняющейся экономики, этого союза государства и церкви, этого образования, столь ограниченного по содержанию и распространению, этого национального наследия, которое когда-то укреплялось изоляцией, а теперь подвергается сомнению коммуникациями, революцией и войной?

Мужчины и женщины не нравственны от природы, поскольку их социальные инстинкты, благоприятствующие сотрудничеству, не так сильны, как индивидуалистические, служащие самому себе; поэтому те должны быть ослаблены, а другие усилены законом, выражающим волю и власть группы, и моральным кодексом, передаваемым через семью, церковь, школу, общественное мнение, обычаи и табу. Таким образом, в Англии 1789–1815 годов неизбежно было много преступлений, много нечестности и поток добрачных половых связей. Если верить Хогарту и Босуэллу, в Лондоне и фабричных городах было множество борделей и уличных проституток. Аристократия находила проституток дешевле, чем любовниц. Лорд Эгремонт, открыто принимавший Тернера и других художников, «как говорят, имел несколько любовниц, от которых у него было много детей….. Однако эти сплетни лишь усиливали теплоту, которую испытывали к нему друзья».27 О нравах высших слоев общества можно судить по тому, с каким дружелюбием они приспосабливались к нравам принца Уэльского. «Принц рос среди самой развратной аристократии, которую Англия знала со времен Средневековья».28 Можно предположить, что крестьянство соблюдало старый моральный кодекс, поскольку семейная организация сельского хозяйства требовала сильного родительского авторитета и допускала почти неизбежный надзор за молодыми со стороны старых. Однако растущий пролетариат, освобожденный от такого контроля, подражал своим эксплуататорам настолько, насколько это позволяли его доходы. «Низкие зарплаты в нерегулируемых потогонных производствах сделали соблазн сильным».29 У женщин-фабричных работниц был соблазн продавать себя за гроши, добавляемые к их минимальной зарплате.

До 1929 года законный возраст вступления в брак составлял четырнадцать лет для мужчин и двенадцать для женщин. Обычно брак был меркантильным. Мужчина или женщина считались желанными в зависимости от их фактического или потенциального дохода; матери денно и нощно строили интриги (как в романах Джейн Остин), чтобы выдать своих дочерей замуж за деньги. Браки по любви все еще оставались исключительными, хотя литература превозносила их. Законно признавался гражданский брак; для официального брака требовалось духовное лицо. Семьи были большими, поскольку дети были экономическим активом, лишь немного меньшим на фабриках, чем на фермах. Средства контрацепции были примитивными. Темпы роста населения увеличивались, но замедлялись из-за младенческой и старческой смертности, а также недостаточного питания, медицинского обслуживания и общественной санитарии. Прелюбодеяние было широко распространено. Развод мог быть получен мужем или (после 1801 года) женой, но только по акту парламента, который стоил так дорого, что до либерализации закона в 1859 году было выдано всего 317 разводов. До 1859 года движимое имущество женщины становилось собственностью ее мужа при вступлении в брак, и он автоматически приобретал все имущество, перешедшее к ней после брака. Она сохраняла свою собственность на землю, но доход от нее принадлежал ее мужу. Если она умерла после его смерти, все ее имущество переходило к нему.30

Мы слышим о богатых женщинах, но их было мало. По обычаю энтитета отец, у которого не было живого сына, мог — и во многих случаях так и было — завещать свое имущество родственнику мужского пола, оставляя дочерей в зависимости от дружбы или любезности. Это был мужской мир.

Обычаи приучили большинство британских женщин к такому неравенству, но ветры, дующие из революционной Франции, пробудили в некоторых страдалицах протест. Мэри Воллстонкрафт почувствовала их и возвысила свой голос в одном из самых ярких призывов к освобождению женщин.

Ее отец был лондонцем, решившим заняться фермерством; он потерпел неудачу, потерял состояние и жену, начал пить и оставил трех дочерей зарабатывать на жизнь самостоятельно. Они открыли школу, получили похвалу от Сэмюэля Джонсона и разорились. Мэри стала гувернанткой, но через год была уволена, потому что «дети любили свою гувернантку больше, чем мать».31 Тем временем она написала несколько книг, в том числе в 1792 году, в возрасте тридцати трех лет, — «Обоснование прав женщины» (A Vindication of the Rights of Woman).

Она посвятила его «мсье Талейрану-Перигору, бывшему епископу Осеннему», намекнув, что раз Учредительное собрание провозгласило права мужчины, оно морально обязано издать Декларацию прав женщины. Возможно, чтобы облегчить себе путь, она взяла высокий моральный тон, исповедуя преданность стране, добродетели и Богу. Она мало говорила о женском избирательном праве, поскольку «поскольку вся система представительства в этой стране сейчас является лишь удобной ручкой для деспотизма, им [женщинам] не стоит жаловаться; ведь они так же хорошо представлены, как многочисленный класс трудолюбивых механиков, которые платят за содержание королевской власти, когда едва могут заткнуть рты своим детям хлебом». Тем не менее, «я действительно считаю, что женщины должны иметь представителей [в парламенте], а не быть управляемыми, не имея никакой прямой возможности участвовать в обсуждениях правительства».32 В качестве примера законодательства, основанного на сексуальных мотивах, она привела законы о первородстве и энтитете. А обычай был еще более жестоким, чем закон, поскольку клеймил и наказывал женщину на всю жизнь за одно мгновение отступления от целомудрия, «хотя мужчины сохраняют респектабельность во время потворства пороку».33

Вероятно, некоторых читателей шокировало заявление Марии о праве женщины чувствовать или признавать физическое удовлетворение от соития.34 Но она предупредила представителей обоих полов, что «любовь, рассматриваемая как животный аппетит, не может долго питать себя, не иссякая»;35 Действительно, в этом смысле «она самая скоротечная из всех страстей».36 Любовь как физические отношения должна постепенно заменяться дружбой. Это требует взаимного уважения, а уважение требует, чтобы каждый из супругов находил в другом индивидуальность и развивающийся характер.37 Таким образом, лучшее начало освобождения женщины лежит в признании ее недостатков и осознании того, что ее свобода будет зависеть от ее воспитания в уме и поведении.

Далее в «Виндикации» перечисляются некоторые женские недостатки того времени: жеманная слабость и робость, которая питает и ублажает мужское чувство превосходства; пристрастие к картам, сплетням, астрологии, сентиментальности и литературному мусору; поглощенность нарядами и самолюбованием.

Природа, музыка, поэзия, галантность — все это стремится сделать женщин существами чувств… и эта перенапряженная чувствительность, естественно, расслабляет другие силы разума и не позволяет интеллекту достичь того суверенитета, которого он должен достичь;… ибо упражнение в понимании, по мере того как жизнь продвигается вперед, является единственным методом, указанным природой для успокоения страстей».38