Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

28 февраля: Ужин с Шиллером и Гете. Я не знаю никого в мире, кто обладал бы таким юмором, утонченностью, силой и широтой духа, как Гете.

29 февраля:…Завтра я уезжаю в Лейпциг, и я не покидаю Веймар без грусти. Я провел здесь три месяца очень приятно: Я учился, жил в безопасности, мало страдал; я не прошу большего…..

3 марта: Я посещаю музей в Лейпциге….. В библиотеке 80 000 томов…. Почему бы мне не остаться здесь и не работать?…

10 марта: Я купил шесть луидоров [примерно 150.00] немецких книг.81

Он оставил мадам де Сталь в Лейпциге и отправился в Лозанну, чтобы навестить своих родственников. Он приехал как раз вовремя, чтобы узнать, что отец Жермены умер — «этот добрый месье Неккер, такой благородный, такой ласковый, такой чистый. Он любил меня. Кто теперь будет вести его дочь?»82 Он поспешил вернуться в Германию, надеясь сообщить ей эту новость мягко; он знал, что эта потеря ошеломит ее. Он вернулся с ней в Коппет и оставался с ней до тех пор, пока она снова не подняла голову.

Она больше всего нуждалась в нем в те дни, когда он жаждал расстаться с ней, чтобы свободно заниматься своей собственной политической и личной карьерой, не связывая ее с ее интересами. Он чувствовал, что разрушил свои политические перспективы, став лейтенантом в ее войне против Наполеона. В апреле 1806 года в своем дневнике он анализировал свой недуг воли: «Я всегда склонен порвать с мадам де Сталь, но каждый раз, когда я это чувствую, следующее утро застает меня в противоположном настроении. Между тем ее порывы и неосторожности держат меня в муках и вечной опасности. Мы должны расстаться…; это мой единственный шанс на спокойную жизнь».83 Месяц спустя в его дневнике записано: «Вечером ужасная сцена, ужасные, бессмысленные, зверские слова. Она сошла с ума или я сошел с ума. Чем это кончится?»84

Как и многие другие авторы, неспособные справиться с жизнью, он нашел убежище в том, чтобы рассказать свою версию истории в тщательно замаскированном, но прозрачном исповедальном романе. Разгоряченный обидой на господство и упреки Жермены, злясь на собственные слабовольные колебания, он за пятнадцать дней (январь 1807 года) и сто страниц написал первый психологический роман девятнадцатого века, более проницательный и тонкий, чем большинство других, и беспощадный как к женщине, так и к мужчине.

Адольф проследил бесцельную юность вымышленного автора, его фрагментарное образование, поспешные и поверхностные любовные связи, увлечение чтением, которое заменило ему веру цинизмом, грызущим бессмысленность его жизни. Свою одиссею безответных влюбленностей он довел до кульминационной катастрофы в истории Эленоры, дворянки, пожертвовавшей домом, честью и будущим, чтобы стать любовницей графа П…. Адольф отмечает, как общество, основывающее свой порядок и стабильность на законах и обычаях, проверяющих необщественные желания, наказывает сплетнями и презрением женщину (а тем более мужчину), нарушающую эти защитные нормы. Жалость к отвергнутой Эленоре, восхищение ее мужеством легко переходят в любовь, а может быть, в тайное желание еще одного завоевания для поддержания своей гордости. Как раз в тот момент, когда его пыл остывает и становится неуправляемым, она уступает ему, оставляет графа и его деньги, снимает скромную квартиру и пытается жить на визиты и средства Адольфа. Его интерес к сданной цитадели падает по мере того, как растет ее преданность. Он пытается порвать с ней, она упрекает его, в конце концов они ссорятся и расстаются. Она покидает его, и он уходит в нищету и нежелание жить. Он возвращается к ней только для того, чтобы она умерла в его объятиях.

Констан старался скрыть любой ключ, который мог бы раскрыть его вымышленных персонажей как обитателей Коппе; он сделал свою героиню полькой и покорной, и заставил ее умереть в отчаянии. Тем не менее все, кто знакомился с книгой и ее автором, отождествляли его с Адольфом, а мадам де Сталь — с Эленорой. В течение девяти лет Констан воздерживался от публикации своей книги, но (тщеславие притупило осторожность) он читал часть, а иногда и всю рукопись друзьям и, наконец, самой Жермене, которая упала в обморок в конце книги.

Возвращение в его жизнь Шарлотты фон Харденберг придало Константу немного сил. Она развелась с первым мужем и устала от второго, виконта дю Тертр; теперь она возобновила прерванную связь с Константом. Они поженились 5 июня 1808 года, но когда Бенжамен, чтобы успокоить мадам де Сталь, вернулся в рабство в Коппет, Шарлотта уехала обратно в Германию. Только когда мадам нашла себе нового любовника в лице Джона Рокка (1811), Констан почувствовал себя свободным. Вместе с Шарлоттой он переехал жить в окрестности Геттингена и, пользуясь помощью университетской библиотеки, возобновил работу над своей историей религии. Следующие два года были, вероятно, самыми счастливыми в его жизни.

Но счастье было ему не по душе. Когда (в январе 1813 года) он услышал от графа де Нарбонна рассказ из первых уст о катастрофе Наполеона в России и почувствовал близость падения Наполеона, к нему вернулось прежнее беспокойство. «Должен ли я всегда быть зрителем?» — спрашивал он себя в дневнике. Когда победоносные союзники отбросили Наполеона к Рейну, Констан отправился в Ганновер, встретил там Бернадотта и уговорил его написать памфлет «Esprit de conquête», в котором приписывал крах Франции деспотизму Наполеона. Опубликованный в Ганновере в январе 1814 года, в самый разгар наступления союзников на Францию, он стал персоной грата среди союзных лидеров, и он последовал за их армиями в Париж (апрель 1814 года) в надежде на личное восстановление.

Он посетил возрожденный салон госпожи де Сталь и обнаружил, что она потеряла к нему всякий интерес. Поскольку Шарлотта все еще находилась в Германии, он объявил в своем дневнике (31 августа 1814 года), что влюбился в мадам Рекамье, чью стратегию трепетной, но неприступной девственности он давно высмеивал. Он признался герцогу де Брольи, что пытался продать свою душу дьяволу в обмен на тело Жюльетты Рекамье.85 Будучи ярой сторонницей Бурбонов, она опасалась за свою безопасность, когда узнала, что Наполеон бежал с Эльбы и высадился в Каннах. Она вдохновила Констана на публикацию в Journal de Paris (6 марта 1815 года) призыва к народу Франции подняться против «узурпатора». «Наполеон обещает мир, но само его имя — сигнал к войне. Он обещает победу, но трижды — в Египте, Испании и России — он дезертировал из своих армий, как трус».86 Ла Рекамье разжег в легко воспламеняющемся Константе огонь, который, казалось, сжигал за собой все мосты. 19 марта в Journal des débats он объявил, что готов умереть за восстановленного короля. Этой ночью Людовик XVIII бежал в Гент; на следующий день Наполеон вошел в Париж; Констан спрятался в посольстве Соединенных Штатов. Наполеон объявил всеобщую амнистию; Констан вышел из укрытия; 30 марта Жозеф Бонапарт заверил его, что император находится в прощающем настроении. 14 апреля Наполеон принял его и попросил составить проект либеральной конституции. Наполеон значительно переработал проект, а затем провозгласил его новой хартией французского правительства. Констан был ослеплен славой.

20 июня, когда он читал «Адольфа» королеве Гортензии, вошел герцог де Ровиго, чтобы сообщить ей, что Наполеон был разбит при Ватерлоо за два дня до этого. 8 июля Людовик вернулся в Тюильри; Констан прислал ему смиренные извинения; король, сочтя его своенравным безответственным подростком, прекрасно писавшим по-французски, выдал помилование, которое удивило всех. Весь Париж сторонился Константа и переиначивал его имя. Он написал мадам Рекамье, прося прощения за то, что разрушил «мою карьеру, мое будущее, мою репутацию и мое счастье».87 В октябре он уехал в Брюссель, где воссоединился с больной Шарлоттой. В начале 1816 года они отправились в Англию, где он издал «Адольфа». В сентябре он вернулся с женой в Париж, погрузился в политику и начал новую карьеру.

IV. ШАТОБРИАН: 1768–1815 ГГ

Для своих французских современников Франсуа-Рене де Шатобриан был величайшим писателем того времени — «le plus illustre [сказал Сент-Бёв в 1849 году] из современных писателей»;88 а другой образец литературной образованности, Эмиль Фаге, писал в 1887 году (забыв о Вольтере): «Шатобриан — величайшая дата в истории французской литературы со времен Плеяды» (ок. 1550);89 Близость придает взгляду очарование. Безусловно, его правление над французской литературой сравнялось только с правлением Вольтера. Его приход к власти ознаменовал триумф религии над философией, так же как Вольтер означал триумф философии над религией; и он прожил достаточно долго, чтобы увидеть возрождение неверия. Так одно настроение, поддерживаемое страстью, изживает себя, порождает свою противоположность и возрождается из поколения в поколение, благодаря измученной нетерпеливости человечества.

«Моя жизнь и драма, — писал он, — делится на три акта. С ранней юности до 1800 года я был солдатом и путешественником; с 1800 по 1814 год, во времена консульства и империи, моя жизнь была посвящена литературе; с момента Реставрации и до настоящего времени [1833] моя жизнь была политической».90 Будет и четвертый, затихающий акт (1834–48), в котором тройной герой станет живым, но хрупким воспоминанием, поддерживаемым добрыми женщинами, но исчезающим в тумане времени.

«Мое имя сначала писалось Бриен… затем Бриан… Примерно в начале одиннадцатого века брианы дали свое имя важному замку в Бретани, и этот замок стал резиденцией баронства Шатобриан».91 Когда гордая семья потеряла почти все, кроме своего замка и гордости, отец уехал в Америку и сколотил скромное состояние. Вернувшись, он женился на Аполлине де Беде, которая родила ему столько детей, что он удалился в мрачную интроверсию, которая передалась его последнему и единственному сыну. Мать успокаивала свои труды и болезни глубокой набожностью. Четверо ее детей умерли до рождения Рене, 4 сентября 1768 года, в Сен-Мало, на побережье Ла-Манша. Позднее он заметил, что «после того как я родился сам, я не знаю большего несчастья, чем рождение человеческого существа».92 Его сестра Люсиль, вечно больная, смешивала свой mal-de-vie с его, и их близость была настолько сильной, что они охладели к браку. Туман, приходящий с Ла-Манша, и волны, бьющиеся об их остров и дом, усугубляли их мрачный дух, но стали дорогими в памяти.

Когда ему было девять лет, семья переехала в поместье в Комбурге, которое принесло титул графа и сделало Рене виконтом. Теперь его отправили в школу в соседнем Доле, где преподавали священники, которые, по настоянию матери, пытались внушить ему призвание к священству. Они дали ему хорошую подготовку по классике; вскоре он уже делал собственные переводы из Гомера и Ксенофонта. «На третьем году обучения в Доле… случай дал мне в руки… Горация в неизменном виде. Я получил представление о… прелестях неведомой природы в сексе, в котором я видел только мать и сестер….. Мой ужас перед инфернальными тенями… повлиял на меня как морально, так и физически. Я продолжал, в своей невинности, бороться с бурями преждевременной страсти и ужасами суеверия».93 Его сексуальная энергия, без какого-либо известного контакта с другим полом, развила в нем образ идеализированной женщины, которой он стал мистически предан с интенсивностью, которая, возможно, отклонила его от нормального развития.

Когда приближалось время его первого причастия, он боялся признаться своему духовнику в своих тайных волнениях. Когда он нашел в себе мужество сделать это, и любезный священник утешил его и дал отпущение грехов, он почувствовал «радость ангелов». «На следующий день… я был допущен к возвышенной и трогательной церемонии, которую я тщетно пытался описать в книге Le Génie du christianisme….. Реальное присутствие Жертвы в Пресвятых Таинствах на алтаре было для меня столь же явным, как присутствие моей матери рядом со мной… Я чувствовал, как будто во мне зажегся свет. Я трепетал от благоговения».94 Через три месяца он покинул Коллеж де Доль. «Память об этих безвестных учителях всегда будет мне дорога».95

Эта экзальтация утихла, когда в процессе чтения возникли вопросы к его вере. Он признался родителям, что не чувствует призвания к священству. В семнадцать лет его отправили на два года в Коллеж де Ренн, чтобы подготовить к поступлению в морскую гвардию в Бресте. В 1788 году, в возрасте двадцати лет, он явился туда на испытания, но перспективы жизни и дисциплины во французском флоте так напугали его, что он вернулся к родителям в Комбур и, возможно, чтобы успокоить их упреки, согласился поступить в Коллеж де Динан и готовиться к священству; «правда в том, что я лишь пытался выиграть время, ибо не знал, чего хочу».96 В конце концов он поступил на службу в армию в качестве офицера. Он был представлен Людовику XVI, охотился вместе с ним и видел взятие Бастилии; он симпатизировал Революции, пока в 1790 году она не отменила все чины, титулы и феодальные права. Когда его полк проголосовал за присоединение к Революционной армии, он сложил с себя полномочия и, опираясь на скромный доход, оставшийся ему после смерти отца, 4 апреля 1791 года уехал в Соединенные Штаты. Он объявил, что попытается найти северо-западный проход через Арктическую Америку. «В то время я был ярым вольнодумцем».97

Он добрался до Балтимора 11 июля 1791 года, проехал в Филадельфию, пообедал с президентом Вашингтоном, позабавил его своими грандиозными планами, добрался до Олбани, нанял проводника, купил двух лошадей и гордо поскакал на запад. Он восхищался великолепием пейзажей, в которых под летним солнцем смешались горы, озера и ручьи. Он наслаждался этими открытыми пространствами и их природным искусством, как убежищем от цивилизации и ее забот. Свои впечатления он записал в дневнике, который позже отшлифовал и опубликовал под названием «Путешествие в Америку», и в котором уже проявилась ароматная красота его стиля:

Свобода примитива, я снова здесь! Я прохожу, как тот усач, который летит за мной, направляется к опасности и не смущается при выборе омбрагов. Я говорю так, как создал меня Ту-Пуассан, суверен природы, портрет триумфатора над водами, чтобы обитатели ручьев сопровождали мой путь, чтобы жители воздуха пели мне свои гимны, чтобы звери земли меня спасали, чтобы леса кустарников обходили мой путь. Это на лице человека общества или на лице человека, на котором начертано бессмертное сетование на наше происхождение? Courez vous enfermer dans vos cités, allez vous soumettre à vos petites lois, gagnez votre pain à la sueur de votre front, ou dévorez le pain du pauvre; égorgez-vous pour un mot, pour un maître; doutez de l'existence de Dieu, ou adorez-le sous des formes superstitieuses; Я буду блуждать в своем одиночестве; pas un seul battement de mon coeur ne sera comprimé; pas un seul de mes pensées ne sera enchainée; je serai liberre comme la nature; je ne reconnaîtrai de souverain que celui qui alluma la flamme des soleils, et qui, d'un seul coup de sa main, fît rouler tous les mondes.*98

Здесь есть все атрибуты романтического движения: свобода, природа, дружба ко всему живому; презрение к городам и борьбе человека с человеком за хлеб или власть; неприятие атеизма и суеверий; поклонение Богу в природе; уход от всех законов, кроме Божьих… Для литературы не имело значения, что Шатобриан утратил религиозную веру, или что многие его описания были скорее воображаемыми, чем реальными, или что сотни неточностей, преувеличений или невозможностей были вскоре обнаружены в его «Путешествии» французскими или американскими критиками;99 Это была проза, от которой трепетали все женские и многие мужские груди; со времен Руссо или Бернардена де Сен-Пьера французская проза не была столь красочной, природа столь великолепной, а цивилизация столь абсурдной. Все, чего теперь ждало романтическое движение, — это убедительного представления американского индейца как владыки Эдема и мудрости, а также панорамы религии как матери морали, искусства и спасения. Шатобриан вскоре предоставит первое в «Атале и Рене», второе — в «Гении христианства».

Поэт-исследователь проехал по штату Нью-Йорк, получил гостеприимство от индейцев племени онондага, переночевал в первобытной обстановке на Материнской земле у Ниагары и услышал приглушенный рев водопада. На следующий день, стоя под гипнозом реки, которая спешила к своему концу, «я испытывал невольное желание броситься в воду».100 Желая увидеть водопад снизу, он спустился по каменистому склону, потерял опору, сломал руку, и индейцы подняли его в безопасное место. Отрезвленный, он отказался от своей мечты о северо-западном проходе, повернул на юг и добрался до Огайо. В этот момент его рассказ становится сомнительным. Он рассказывает, что следовал по Огайо до Миссисипи, по ней до Мексиканского залива, а затем, преодолев тысячу миль и сотню гор, до Флориды. Критики, сопоставив расстояния, способы передвижения и время, сочли его рассказ невероятным, а его описание фауны и флоры заклеймили как совершенно не похожее на ландшафты и растительность этих регионов сто лет спустя;101 Однако за столетие могла радикально измениться дикая природа и даже, благодаря земледелию и добыче полезных ископаемых, очертания земли.

После пребывания у индейцев семинолов Шатобриан отправился на северо-запад, в город Чилликот, расположенный на территории современного штата Иллинойс. Там он увидел в английском журнале известие о бегстве Людовика XVI в Варенн (22 июня 1791 года). Он забеспокоился, что теперь захваченный в плен король будет ежедневно подвергать свою жизнь опасности. «Я сказал себе: «Возвращайтесь во Францию», — и резко завершил свое путешествие».102 2 января 1792 года он добрался до Франции после девятимесячного отсутствия. Ему было всего двадцать три года.

Он исчерпал почти все свои средства и оставался неуверенным и незащищенным в стране, враждебной к виконтам и движущейся к войне и сентябрьской резне. Сестры посоветовали ему жениться на деньгах и нашли для него умеренно одетую невесту, Селесту Буиссон де Ла Винь, семнадцати лет. Они поженились (21 февраля 1792 года). Скромная Селеста хранила ему верность во время всех его превратностей и любовниц, а также во время десятилетнего конфликта с Наполеоном, которым она восхищалась; и через много лет он научился любить ее. Они уехали жить в Париж, рядом с его сестрами Люсиль и Жюли. Часть состояния жены, вложенного в церковные ценные бумаги, была потеряна в результате конфискации церковной собственности революционным правительством; часть Рене проиграл в казино.

20 апреля Законодательное собрание объявило войну Австрии. Французские эмигранты сформировали полк, чтобы присоединиться к Австрии для свержения революции. Шатобриан, хотя и не был уверен, что желает этого, чувствовал себя обязанным присоединиться к своим соотечественникам-дворянам. Оставив жену и сестер в Париже, которому вскоре предстояло заключить в тюрьму, а затем расправиться с сотнями представителей аристократии, он поспешил в Кобленц, записался в эмигрантскую армию и принял участие в неудачной осаде Тионвиля (1 сентября 1792 года); он был ранен в бедро и с почетом уволен. Не имея возможности вернуться через мобилизованную Францию к жене, он добрался, в основном пешком, до Остенде, нашел проход на остров Джерси, был выхажен дядей и в мае 1793 года переправился в Англию.

Там он познал бедность и хорошо переносил ее, несмотря на «болезненный темперамент, которому я был подвержен, и романтические представления о свободе, которые я лелеял».103 Он отказался от пособия, которое британское правительство предлагало дворянам-эмигрантам; он выживал, преподавая французский язык частным образом и в школе-интернате. Он влюбился в ученицу Шарлотту Айвз; она ответила ему взаимностью; ее родители предложили ему жениться на Шарлотте; ему пришлось признаться, что у него уже есть жена. Тем временем его жена, мать и сестры были заключены в тюрьму во Франции; его старший брат с женой и ее героическим дедом Малешербом были гильотинированы (22 апреля 1794 года); его собственная жена и сестры были освобождены только в конце Террора с падением Робеспьера.

Люсиль часто отмечала его умение владеть словом и убеждала его стать писателем. В эти годы в Англии он начал обширную прозаическую эпопею «Натчез» (Les Natchez), на 2383 страницах которой он излил свои романтические мечты и идеализировал американских индейцев. Стремясь завоевать славу философа, он опубликовал в Лондоне (1797) «Essai historique, politique, et moral sur les révolutions anciennes et modernes». Это была выдающаяся работа для двадцатидевятилетнего юноши; бедная по организации, богатая по набору идей. Революции, утверждал Шатобриан, — это периодические вспышки, идущие по одной и той же кривой от восстания через хаос к диктатуре. Так, греки свергали своих царей, устанавливали республики, а затем подчинялись Александру; римляне свергали своего царя, устанавливали республику, а затем подчинялись цезарям;104 Здесь, за два года до 18 брюмера, Шатобриан предсказал Наполеона. История — это круг, или увеличенное повторение того же круга, с прибамбасами, благодаря которым старое кажется новым; то же добро и то же зло сохраняются в людях, несмотря на столь сильные перевороты. Настоящего прогресса нет; знания растут, но лишь для того, чтобы служить инстинктам, которые не меняются. Вера эпохи Просвещения в «неограниченную возможность совершенствования человечества» — детское заблуждение. Тем не менее (вывод, который поразил большинство читателей) Просвещение преуспело в подрыве христианства; нет никакой вероятности, что религия нашей молодежи сможет когда-либо оправиться от этого века политического мира и интеллектуальной войны. Какая же религия, придет на смену христианской? Вероятно, никакая (заключает молодой скептик). Интеллектуальные и политические потрясения подорвут европейскую цивилизацию и вернут ее к варварству, из которого она вышла; народы, ныне дикие, поднимутся к цивилизации, пройдут через смену грандиозных достижений и революций и в свою очередь погрузятся в варварство.105

Книга принесла Шатобриану известность в эмигрантских кругах, но шокировала тех, кто считал, что аристократия и религия должны стоять вместе или погибнуть разделенными. Эта критика оставила свой след на Шатобриане, чьи последующие работы были во многом апологией этой; но сейчас он был глубоко тронут письмом, присланным ему из Франции 1 июля 1798 года его сестрой Жюли: